Чтение онлайн

За генералом трясся верхом на белой лошади с желтыми боками Глезерман. За Глезерманом — обоз: две пары шершавых, запудренных снегом, лошадок, двое дровней, которые удалось выпросить у Шкоды, — на колесах езда была до крайности трудная. С обозом зачерпнули горя. Возы были не тяжелые, но в каждой ложбинке и балке гнедые кавказцы и чалые киргизы, всегда суетливые и старательные, тонули в рыхлом снегу по брюхо, выбивались из сил без твердого упора и в конце концов ложились, тяжело водя мокрыми, объиневевшими боками. Генерал и Глезерман слезали с своих коней и вместе с обоими солдатами брались за сани. Напирали плечами, поднимали, накатывали. Андрейчук орал диким голосом, хлестал кнутом по лошадиным спинам. Маленькие коньки напрягались, суетливо топтались в снегу, метались, сдергивали воз с места и через два-три шага вновь увязали. И уже бессилен был помочь кнут Андрейчука: бей — не бей, все равно — сил нет взять.

Как лошади, тяжело и шумно дышали усталые люди.

— В-вот и во-воюй тут… — уныло и горько говорил Глезерман, держась посиневшей рукой за подвязанную щеку.

Темные круги ходили в глазах у генерала. Он чувствовал, что в сапогах уже полно снегу, ветер через башлык забрался за воротник черкески, за взмокшую рубаху и тонкими змейками ползет по мокрой спине. Кругом кружится снежная пустыня, белая шипящая муть, редкие, забитые снегом, усталые, зябко согнувшиеся фигурки, с трудом одолевающие напор ветра… Ничтожный овражек и в нем — мокрые, выбившиеся из сил лошаденки, мокрые, беспомощные люди — какое все простое, мелкое, жалкое, не хитрое. И это — основная ткань войны, подавляющей воображение трагедии, которая в неразрешимый узел сплела высоту и бездну, самоотвержение и тупую тоску обреченности, героическое и низменное, страдание и мишуру!..

— Четвери, Андрейчук!

Андрейчук связывал вожжами хвосты жеребца и белой с желтыми боками Канарейки, укреплял вожжи на середине дышла, опять налегали плечами, орали, хлестали кнутом, сопели, — и четверка в оригинальной запряжке вывозила сани не твердое место.

До позиций по воздуху было не больше пяти верст, а в объезд — через Вержбовец и Ласковцы — считалось двенадцать. Выехали с рассветом, но до Вербовца, костел которого был виден из Звиняча и казался совсем возле, добились только в полдень. И больше часу ехали по селу — оврагом и улицей, — бесконечное число раз останавливались и жались к стороне, чтобы пропустить встречные обозы санитарок. По всему пути работали лопатами девчата с сизо-румяными щеками и флегматичные, шмурыгавшие носами, хлопцы в больших сапогах. Бравый стражник в вентерке, с плетью через плечо, ходил в глубине снежных ущелий и четко, с расстановкой, с чувством ругался. Хлопцы равнодушно сморкались, а девчата перебрасывались остротами и весело скалили зубы.

Гуськом тянулись, вперемежку с санитарками, небольшие, но частые ватажки солдат в мокрых шинелях.

За Ласковцами, в поле, опять попали в белое курево поземки и ехали без дороги, руководствуясь вместо вех встречными санитарными повозками. Замерзшие, забитые снегом, огромные, как жернова, колеса у них уже перестали крутиться. Лошади не везли — выбились из сил. Иной костлявый одер, простоявший, видно, всю ночь без корма, затощалый, дернет, шагнет раз-другой и станет, шатаясь. Человек в гипсовой шинели и гипсовых сапогах мерно и настойчиво хлещет его концами гипсовых вожжей, неторопливо выговаривая сквозь стиснутые зубы длинные ругательства, в виде увещания. Бьет ногой по втянутому животу, бьет кулаком по глазам, кротким и тупой тоской налитым. Но понуро стоит горькая животина с обледеневшей, поднявшеюся шерстью, бессильно равнодушная к ударам, немая, оцепенелая, — лишь заметь кружится, шипит вокруг нее и плачет тонким плачем…

Чайный пункт приютился в землянке средь чистого поля, на полпути между Ласковцами и окопами. По карте тут значился поселок Мазуры. От него уцелела одна халупа в низине, теперь занятая командой связи и временным перевязочным пунктом. Землянки, засыпанные снегом, терялись в сугробах. Лишь по дымку да по кучке солдат, лениво ковырявших снег лопатами, можно было установить их местонахождение.

Скуластый подпрапорщик, наблюдавший за солдатами, с обмерзшими усами пшеничного цвета, откозырял генералу и показал, как пройти в землянку. Генерал отвернул мерзлый, запудренный снегом, гремучий, как жесть, брезент, закрывавший вместо двери вход в землянку, шагнул в темь и покатился по мокрым, скользким глиняным ступенькам вниз, в теплый погреб. Густым пахучим паром и дымом окутал его погреб, и в первый момент в желтом сумраке, в дымной мгле виден был только огонек лампы, жидким пятном расплывшийся налево от входа. Потом обозначились темные фигуры — сидели на лавках и стояли с жестяными кружками люди в мокрых, прелью пахнущих шинелях.

Потом голос санитара Липатова из-за дымной завесы сказал:

— Это Петр Тимофеич?

— Здравствуйте, Иван Николаевич. Не нижу вас только… А-а, вот… Ну, как вы тут?

— Да ничего. Вот действуем…

— Вижу, вижу…

Генерал пригляделся, — можно было видеть уже всех солдат с кружками, мокрые, как в руднике, стены, крепи потолка, с которых капало, кипятильник из белой жести, мешки с хлебом на лавке — все скудное хозяйство. Духота, дым, жидкая грязь на полу, капель с потолка — как скудно в этой норе и неуютно…

— Дымно у вас тут, — сказал генерал.

— Есть немного.

Липатов, серый, молчаливый, с плебейским лицом, тихий человек, никогда ни на что не роптал. Природа в избытке наделила его высокой мудростью терпения и философской невозмутимости. И голос у него был тихий, деликатный, девичий.

— А где же тут сестры помещались?

— Сестры вчера еще в Ласковцы отбыли.

Генерал вопросительно посмотрел на Липатова, — чуть-чуть как будто иронией звучало это «отбыли». Но Липатов стоял перед ним, с жестяным чайником в руках, как всегда — серый и смирный, и ничего нельзя было прочитать на его замкнутом, спокойном лице с длинным носом.

— Что же, не понравилось?

— Как видно…

Липатов налил солдату, протянувшему кружку, из чайника, придерживая крышку средним пальцем, и мягко прибавил.

— Да тут и действительно не очень удобно. Главное: угарно…

Он деликатно выгораживал сестер, как нянька балованных ребят.

— Ну, да, — ответил генерал, охотно соглашаясь. Обобрал последние мокрые сосульки с усов и бороды, рассмеялся: — Я же был против их поездки. Но Осинина такую истерическую сцену закатила… Э, шут с ними! Эти «слабые женщины» въелись мне в холку!.. Ну что ж, вам пора отдохнуть? Вас сменяет Глезерман. Охотой вызвался…

— Слушаю.

Они вылезли из землянки на воздух. Генерал, жмурясь от белого света и снежного песку, щекотавшего лицо, засмеялся от удовольствия, — так приятен был после духоты и дыма холодный чистый воздух, белый свет и все эти пустынные холмы, курившиеся белым куревом. Из курева вырастали рассеянные темные облака, плыли к землянкам. Ближе — они сжимались, умалялись в росте, принимали очертания зябко согнувшихся человеческих фигур, занесенных снежной пудрой.

— В халупу? Да, да… Мне и Милитона повидать надо. Отлично. Иду…

Генерал потоптался, оглянулся на мерзлый валенок, торчавший из-под брезента, потер лоб.

— Так вы не ждите, Иван Николаевич: поедят лошади, можете ехать. Ну, пока до увиданья…

В халупе было тепло и — после землянки — даже уютно. Доктор Милитон Андреевич, начальник связи подпоручик Козлов и казачий прапорщик резались в преферанс. За чаем с леденцами генерал быстро согрелся.

Петропавловский весело рассказывал о сестрах — Осининой и Гиацинтовой, — изобразил в лицах, как постепенно угасало в дымной землянке их самоотверженное рвение. Прапорщик и подпоручик восклицали: — Ого! — когда он вставлял крепкие семинарские остроты. Генерал чувствовал, что тяжелеют веки, дремота тонким туманом заволакивает лица и звуки, отодвигает их в даль, наливает тело блаженным равнодушием ко всему на свете.

— Я шесть перевязок ночью сделал и двадцать рублей продул вот поручику… — жужжал где-то далеко бас доктора: — вазелину так и не привезли?..

— Нет, — с трудом стряхивая дремоту, отвечал генерал.

— Я же телефонировал!

— Где ж его взять?

— А сало соленое прислали. Соленым смазывать нельзя. Зачем оно мне?

— И сала свежего не нашли…

— Солдаты сожрали, впрочем…

Вошел старик, хозяин халупы, быстро стал говорить что-то. Похоже — какую-то жалобу. Раньше всех уловил ее суть казачий прапорщик.