Чтение онлайн

Улица имени сталинского наркома Шверника. Через дорогу — гастроном с пустыми полками и пивной ларек, родной всем местным алкашам и студентам университета.

Уфимцев вышел из автобуса у зеленого покосившегося дощатого кондитерского павильона, в котором он по пути в универ неизменно покупал пирожное с глазурью. Оскальзываясь на тротуаре и перескакивая через обледенелые сугробы вдоль тротуаров (все дворники вместо работы ходили на митинги коммунистов), он спустился с косогора и направился к «поперечной палочке» гигантской буквы «Н», в виде которой был построен по проекту, одобренному лично Хрущевым, ДАС. Его ДАС.

Глядя на огромные, высотой в три этажа обычного дома, стекла зимнего сада «Дома аспирантов», Игорь вновь вспомнил кадры кинофильма, в которых метельным утром начала 70-х мимо них проходил герой Андрея Мягкова из «Иронии судьбы», и в который раз повторил ту строчку «С любимыми не расставайтесь, с любимыми не расставайтесь. Всей кровью прорастайте в них…»

За металлическими крутящимися дверями — все те же бабушки у турникета, очереди у гудящих лифтов. В отделе поселения на первом этаже — неизменные глубокие дермантиново-дубовые кресла и диван времен «культа личности», в которых очень удобно ждать своей очереди. (Правда, приятель и сосед Игоря комнате в общаге Ленька Мазурин утверждал, что они — «ленинские», мол, в таком точно же сидел вождь мирового пролетариата в Кремле). И вот — с направлением в одной руке и сумкой в другой, Уфимцев стоит у серой двери на восьмом этаже, что в середине узкого коридора, крашенного зеленой казенной краской.

Открывает ее Ленька, друг, товарищ и сосед по комнате еще с «рабфаковских» времен. Как всегда — в своем фирменном прикиде: в одних трусах и белых носках. Он обожает таким образом вводить в смущение юных первокурсниц-соседок, забегающих по вечерам за щепоткой соли. С кровати, близоруко щурясь, поднимается Андрей Счастливов, торопливо нашаривая на стоящем рядом стуле свои очки в тонкой оправе. Уфимцев оглядывается, вздыхает полной грудью: словно и не уезжал.

— Ну что, бродяги, — произнес он, отхлопав по голой спине Леньку, — со второго этажа сюда переехали? А я вас и здесь нашел! Место для койки найдется?

— Вот сюда поставим, — показал рукой Леонид, — Извини, на твоем старом месте уже новый человек живет. Иностранец, блин, по имени «Корка».

…Рамирес-старший, полковник колумбийской армии, всю жизнь мечтал дать своему любимому сыну Хорхе (пять дочек было не в счет) настоящее образование. Образование, подкрепленное международным дипломом, с которым можно неплохо утроиться не только в родной Колумбии.

Хорхе, с детства имеющий тягу к интеллигентному поприщу, мечтал пойти по стопам родного дядюшки — редактора газеты, посвятив свою жизнь работе журналиста. Рамирес-старший против этого ничего не имел: все лучше, чем проводить время между казармой и джунглями, где можно получить пулю от боевиков наркобаронов, или идти в медицину, копаясь в болячках капризных пациентов.

Однако мечты, как обычно это бывает, разбивались о реальности жизни. При окладе, соответствующим в 1992-м году двум тысячам американских долларов, полковник в родной стране, да и по всей Латинской Америке, по праву считался небедным человеком. Однако для престижных университетов Северо-Американских Соединенных Штатов это были не деньги. Кроме того, полковник был не дурак и знал, какую атмосферу для его Хорхе создадут элитные аборигены, воспитанные на пренебрежении к «латиносам» вообще и презрении к Колумбии в частности, как к родине всемирно-известных наркокартелей.

Европа, не уступающая Штатам дороговизной образования и своими запутанными отношениями с выходцами из бывших колоний, где могло не оказаться места для колумбийского паренька, тоже вызывала большие опасения. Оставался Советский Союз, в котором, как утверждала одноименная радиостанция, вещающая на испанском языке на страны Латинской Америки, принята официальная доктрина интернационализма, где, как потом объяснили в посольстве, был МГУ, диплом которого котировался в остальном мире. Более того, в глубине своей души полковник ненавидел развязанных гринго и спесивых европейцев и, не признаваясь в этом даже своей жене, симпатизировал Советам, которые помогли Фиделю Кастро натянуть американцам нос…

Тем более, что, как утверждал «Си-Эн-Эн», коммунисты у них проиграли, и теперь Россия принялась строить демократию. Это полковника армии капиталистической страны тоже вполне устраивало. Да и дешевле, опять же…

Итак, Хорхе Рамирес отправился в Россию.

Свои первые полгода в стране он провел на подготовительном отделении журфака Воронежского университета. Этот город запомнился ему замораживающим холодом зимы и нескончаемыми упражнениями по русскому языку. Хорхе с ужасом представлял, как он будет жить в Москве, которая, если верить карте этой необъятной страны, находилась далеко севернее Воронежа. И еще запомнился малопонятный анекдот, над которым заразительно смеялись его русские соседи по общаге. В нем красномордый русский мужик в шубе — «дубленке», именуемый почему-то «хохлом», в морозный воронежский день называет заледеневшего студента — африканца непонятным словом «маугли»…

В Москве было промозгло, слякотно, дул ветер. Ворочаясь в толстом свитере на жесткой сетке панцирной сетке кровати и глядя на католический крест из сандалового дерева, подаренный матерью на прощание и прибитый к стене у изголовья, Хорхе не мог понять, как могут эти веселые русские парни разгуливать по комнате в одних трусах. Да и вообще, жить в стране, где три четверти года, по колумбийским меркам — зима. Остальные — осень.

— Ну и где он? — спросил Уфимцев, услышав от Мазурина короткое жизнеописание колумбийца в России.

— Вечером познакомишься. На Арбат отправился. Советскую военную форму покупать в качестве сувенира, — ответил тот, — Все иностранцы от нее тащаться. Негры по Москве офицерских шапках-ушанках и парадных голубых шинелях рассекают. Мода у них такая. А наш Корка вообще сын офицера, у него это должно быть в генах.

— Кстати, а почему «Корка»? — поинтересовался Игорь, — он не обижается?

— А чего тут обижаться? Русская стилизация, дружеская, как к своему.

— Вы его тут не угнетаете?

— Да сдался он. К нас своих заморочек хватает. Мы «дедовщиной» и «землячеством» с армии сыты, чтобы тут еще казарму устраивать. Вот несколько иностранцев со «школьниками» живут (так студенты-«армейцы» именовали тех, кто поступил в университет со школьной скамьи), так там — да… Развели, блин, салаги, «дедовщину». А у нас живет, как у Христа за пазухой, мы тут и подкармливаем его своими харчами. Он-то готовить не умеет, в столовку ходит, а нам эта пища за три года уже обрыла… Правда, полы мыть мы его все же научили. А то «не мужское дело, не мужское дело»!.. Кстати, ты про Жан-Клода ничего не слышал?

— А чего я должен был услышать? Я же только приехал! — ответил Уфимцев.

— Нету больше нашего Клода.

— Как так? — удивленно спросил Игорь, — Как так «нету»? К себе в Анголу уехал, что ли?

— Совсем нету, Игорек — убили его неделю назад.

Уфимцев опустился на стул и длинно выматерился.

С Жан-Клодом Нсегитомбой он познакомился три года назад, после поступления на подготовительное отделение факультета.

На первых порах, сразу после зачисления, Уфимцева вместе с еще двумя «рабфакерами» поселили в холодную необжитую комнату, в которой сквозило из всех незаклеенных щелей оконных рам. Со недавнего времени армейской службы на Дальнем Востоке Игорь люто ненавидел морозные сквозняки, от которых начинало пронзительно ныть между лопатками. Поэтому он, узнав, что один из ребят в группе устроился более удачно — в теплой, комфортной комнате второкурсников, один из которых был дагестанец, а второй — негр из Анголы, не стал затыкать щели, а быстренько перебрался туда.