Чтение онлайн

— Как уехал по снегу — ни слуху ни духу.

— Авось воротится.

— Тошно мне видеть тебя в неволе, тятя!

— Скоро за подаянием в город выведут. Там и свидимся…

— Народ подыму, а вас вызволю! — зная, как непросто взбунтовать народ — это не драка, — сулил Барма.

— Жди, Тима! Надо, чтоб Митрий с добрыми вестями воротился. Нам тут терпимо. Так ведь, Степаныч?

— Жируем, — невесело хохотнул Тюхин. — Слыхал, песни поем?

— Сиживал, знаю, — насупился Барма. — Ладно, думать буду. Может, и придумаю что.

Поговорить им не дали.

От реки, по тропинке, гуськом подымались опухшие от кулаков и пчелиных укусов стражники. А над острогом, облюбовав себе Соколиную башню, вились пчелы. И на земле, совершив благое дело, ползали и умирали пчелы.

Мимо храма провели вымазанного в муке и дегте Ложкина. Ехавший к обедне губернатор выглянул из возка:

— Это что за чучело? — спросил у драгуна.

— Дак это, вашество, майор наш, господин Ложкин.

— Софочка, узнаешь сего доблестного кавалера? — Губернатор велел ближе подъехать к воздыхателю своей ста реющей супруги.

— Фуй! Какой гадкий! — Губернаторша брезгливо зажала платочком нос, опустила шторку.

У церковных ворот столкнулись с Кобылиным. Уступая путь губернатору, купец оглядел побоище, лукаво ухмыльнулся.

— Что, Яков Григорьич, — вполне верно оценив его улыбку, поинтересовался губернатор, — пошумели твои людишки?

— Народ озорной, ваше сиятельство, — уклончиво ответил купец. — Да и служивые круто взяли. У нас к этому непривышны.

— Ништо, попривыкнут, дай срок. До расправы двое похваляются, после расправы — один… Да мы и тому язык прищемим. Но я не с драчунов начну, с зачинщиков, — добродушно похлопав купца по спине, намекнул губернатор.

«Сиятельство-то мягко стелет», — поежился от его прикосновения купец, повернул было обратно, но услыхал в храме крики.

Посреди церкви кричал какой-то человек черный.

— Ни знатность, ни чины высокие, ни ордена не дают вам права на величие, — падали слова его в притихшую толпу. — Великим человек может именоваться токмо тогда, когда он любит народ, заботится о народе, болеет за истину.

— Вывести! — моргнул свите своей губернатор. — И без него полно смутьянов.

— Ваше сиятельство, — признав в кричавшем Пинелли, выдвинулся вперед Кобылин, — он в уме поврежден. Токо что из богадельни вышел.

— Ежели поврежден, на что ему истина? Истина здоровым нужна, крепким разумом.

— А где таковые? — бесстрашно усмехнулся купец, решив спасти итальянца. — Не эти ли? — указал на чиновников. Те льстиво улыбались, кивали, стараясь обратить на себя внимание. — Дак они спиною крепки да ишо одним местом. Отпустите беднягу, ваше сиятельство. Вреда от него нет.

— От него нет вреда, а от проповедей бунтом попахивает. — Губернатор махнул рукою, и ваятеля поволокли в острог. Там для истины места вдоволь. Нечего ей по церквам шастать.

…Зен-зен. Звякают кандалы. Тихо, печально бредут колодники. Горожане, зная почти каждого, крестятся, вздыхают сочувственно и подают милостыню страдальцам. Навстречу мужу вышла с корзиной Фелицата Егоровна. Корзина полна пирогов и шанег. От бабки Агафьи вынес ребятишек Барма.

— Слушайте, слушайте, люди, вещую музыку! И вы, детки мои, слушайте, — говорил во весь голос.

Ему внимали.

Зен-зен, зен-зен… Названивали цепи. Дети улыбались. Барма скрежетал зубами.

— В другой раз отобью вас тут же. Будьте готовы, — прошептал Барма отцу и Гавриле.

С горы во весь опор скакал Ложкин.

— Кто выпустил их? — кричал он, размахивая саблей. — Назад! В острог!

— Что, отмылся? — усмехнулся Гаврила. — Рано, рано.

Дав шпоры коню, Ложкин врезался в строй колодников. Жеребец вскинулся на дыбы, сверкнула сабля. Коню под копыта угодил Пинелли.

Передав ребятишек Агафье, Барма кинулся к итальянцу.

— Леня, Леня!

Но тот был мертв. Из рассеченного черепа хлестала кровь.

— Убил, нелюдь! — ахнул Гаврила, прянув к майору. — Ох, коротка моя цепочка!..

— Я растяну ее, дядя Гаврила. — Барма кошкой прянул на майора, вышвырнул его из седла.

— Беги, Тима! — крикнул Гусельников Степша, ударив целившегося в Барму солдата.

— Спасайся, сынок! — приказал Барме отец. — Беги! Ты нам на воле нужней.

Барма перемахнул через прясло и ускакал. Ночью, тайком пробравшись в город, со всеми простился. Гонька был последним, кто его видел.

— Береги дружка моего, — вручив мальчугану зайца, сказал Барма. — А я ухожу.

— Возьми и меня с собой! — запросился Гонька. Барма улыбнулся и покачал головой.

— Ты брату понадобишься: А мы с Иванком души сухопутные. Обними его. Авось встретимся где-нибудь на краю России.

Дымы, как волосы молодиц, вьются, ветер треплет их и треплет. А город стоит на юру, жмурится окнами. И в каждом окошке чья-то судьба. Город прочно и на века врос в сибирскую землю. И только кремль над землею возвысился. Кремль да еще острог. И в стылых каморах тоже люди. Томятся, поют песни под звон кандальный.

Сюда и другой звон доносится. То с верхнего посада текут на юг торговые караваны. Иртыш-батюшка, с Тоболом соединившись, спешит на север. За ним кинуться бы да цепи уговаривают: зен-зен…

Бондарь в слободе оружейной стал своим человеком. Братья с плотниками сошлись. Замотохины люди подружились с татарами. Шныряет Митина артель по городу, сеет в людях лютое недовольство. Уж трижды нападали на острог, но были отбиты. Нового воинского начальника в один из выездов загнали в женский монастырь.

Несчастья, одно за другим, стали преследовать и самого губернатора. То крыша в спальне обрушится, то рухнет вместе с каретою мост, и под глумливое улюлюканье горожан его сиятельство вместе с супругой выкупается в сточной канаве.

Владыке по ночам стали являться черти. А хор церковный вместо «Коль славен» грянул однажды: