Чтение онлайн

Мрожка до осени героически ходил на карбасе один. За сутки он начинал пить для куража, пьянел мертвенно, а после как бы приходил в себя, существуя в тумане. Взгляд его горел очень нехорошо, а лицо, обыкновенно желтое, бледнело и опухало.

– Скапучусь в море, а вы тут подыхайте с голоду, – кричал он арестантам, стоящим на берегу. – Еще сами друг дружку лопать будете, черти!

При этом Мрожка зычно смеялся.

Но ничего, не скапутился.

Пер проболел всю осень. Сирены пели.

«Это конец,» – решил он, когда кровь капнула у него из носа во время умывания. Но ничего не произошло.

Навигация приближалась к концу. Мрожка перевез много припасов. Рапорт о смерти Мавпы он написал, а потом сжег в печке, чтобы не сократилось довольствие. Потом он сказал: «Какая разница!» и напился. В полночь ему стало дурно. Мрожка изошел желчью. Утром было ясно, что выйти в море он не сможет.

– Кто пойдет? – спросил он слабо.

Староста арестантов вышел вперед и сказал, что добровольно никто не хочет идти. Море злое.

– Угля не подвезли раньше, – сказал Мрожка, – Баржа с углем ждет в Совиной. Без угля нам карачун. До весны не доживем.

– Доживем, – сказал староста. – Будем топить шкафчиками.

– Без угля я не смогу готовить еду, – заявил повар. – Вы будете жрать сырые клубни и мерзлые коровьи сердца. У нас не будет хлеба. Вы налопаетесь муки и подохнете, когда у вас склеятся кишки.

– Ты начальник, я дурак, – отвечал староста. – Но добровольно никто не пойдет.

– Я пойду, – сказал Пер. – Только, боюсь, вас отдадут под суд. У меня не будет конвоира.

Мрожка рассмеялся и харкнул чем-то черным.

– Оденете перевязь Мавпы и его кожаную шапку. Будете сами себе конвоир.

Ковпак вышел в море через час. Северо-западный ветер обдирал лицо.

«Обратно выйдет хуже, – прикидывал Ковпак, изучая капризы течения. – А ведь придется волочить за собою плоскодонную баржу».

Между волн уже скакали льдины. Редкие солнечные лучи, продравшиеся сквозь низкое, вязкое небо, поблескивали на ледяных корочках.

Пер старался не думать о сиренах. Черная глубина уже не страшила – манила. И это было плохо. Но на счастье сорвался шкот, и обледеневшая веревка рассекла лицо Ковпаку. Холод обжег рану, крови почти не было. Ковпак отвлекся. Рыча от боли и плюясь проклятиями, он добрался в Совиную. Там было спокойнее. Вода вяло шевелилась, словно покрытая пленкой прогорклого масла.

В трактире он влил в себя два стакана джина, пахнущего дымом. Третий стакан плеснул себе в лицо. Рана оттаяла, и кровь потекла.

– Обождите шквал, – сказал ему рыбак, карауливший баржу.

Пер махнул рукой и спросил еще стаканчик. Пока он пил его, раскрылась входная дверь и в чаду стало темнее. В смерче холодного пара укутанная и мокрая фигура оглядывала комнату.

– Вы узнаете меня? – спросила госпожа Ракоша. Она сняла капюшон. Ковпак не ответил. – Помните, я сказала, что хочу вас отблагодарить?

Она улыбалась.

– Вот ваша свобода. Я знаю ваше имя и кто вы. Вас помиловали, давным-давно. Больше года. Но бумаги ваши затерялись.

Она из-за пазухи извлекла конверт со знакомой уже печатью.

– Это удача, что вы здесь. Мне сказали, что за углем придут из тюрьмы обязательно. Но теперь вам можно не возвращаться.

– Нельзя, – подал голос Пер.

– Вот как?

– Я один вышел в море.

– Ох! – сказала женщина.

Помолчали немного.

– Хорошо! – Она тряхнула головой. – Я подожду вас до завтра. Вы вернетесь, вас перевезут.

– Не перевезут, – сказал Ковпак. – Некому.

– Глупости, – встрял старый рыбак. – Начинается тура, ветер-убийца. Всякий, кто попадет в волны, погибнет.

Госпожа Ракоша топнула ногой.

– Это какая-то недобрая выдумка, – заявила она.

– Послушайте, уезжайте отсюда, – сказал Ковпак. – Вам нечего делать здесь. Спасибо за помилование, извините, что придется ему подождать полгодика.

Женщина разозлилась.

– Да кто вы такой, чтобы мне указывать? Я найду, чем себя занять. Сколько вас не будет? Два месяца? Три?

– Пять, – сказал рыбак. – Пять месяцев.

– Я подожду.

Она присела на скамью и положила руки в митенках на колени, словно так и собиралась ждать все пять месяцев.

Пер Ковпак рассмеялся.

– Зачем вам это все? – спросил он.

– Незачем, – госпожа Ракоша пожала плечами. – Я одна. Отец умер… – Она снова рассердилась. – У вас сегодня скверное настроение?

Пер коснулся кровоточащей щеки и кивнул.

В трактир впал высокий костистый парень, совершенно ошалевший и пьяный.

– О, каторга! – закричал он. – Ты тут? Эт-то напрасно. Шторм. Тура идет! Ветер усиливается. Катись поздорову, а то через час совсем не выйдешь. Потопнешь еще в бухте. Уматывай! Если останешься, тебя забьют деревенские.

Сказав, парень притопнул весело и убрался наверх, гремя заиндевевшей одеждой.

– До весны, – молвил Пер.

Женщина смолчала. В ее глазах отражались огоньки свечей.

Когда карбас соскакивал с волны и летел вниз, хуже всего было, что баржа, влекомая буксирным тросом, падала следом и почти сокрушала корму. Ветер орал. Кожаная шапка улетела за борт.

– Тура! – кричал Ковпак. – По мою душу? Кто меня слопает раньше, ты или сирены?

Сирены пели испуганно и злобно. Пер боролся с рулем. Плоскодонную баржу бросало волной то влево, то вправо. Буксир натягивался и гудел, карбас разворачивало, и он получал другой волной, как кулаком по скуле.

«Меня снесло с курса, – отметил Пер. – Теперь надо держать право, на юго-запад».

Он пил прямо из горла и не пьянел, только злился.

– Ну, гадина, – орал он на волну, – только тронь меня! А-ах!

И карбас снова получал по скуле.

Румпель неистово дергало. Только Пер ложился на него, чтобы не пустить в одну сторону, как он летел в другую, и Ковпак падал на соленые мокрые доски.

Черепушка маячила уже близко. Ее сигнальные огни выскакивали то слева, то сзади, то справа, но почти не отдалялись. Это радовало.

– Ну и крутит, ну и вертит! – пел Ковпак.

И тут сзади, над кормой, возникла змеистая волна и замерла. Ковпак побледнел и обхватил руками голову.

Сирена лежала на самом гребне. Зеленовато-черная, в пятнах, нагая женская фигура, отлитая из переливчатого металла, венчалась страшной и бессмысленной харей глубинной рыбы. Во рту, распахнутом хищно, торчали спицеобразные зубы. Выпученные глаза, красные, неживые, остановились на Ковпаке. Сирена исторгла пронзительную ноту и провалилась в воду, когда Ковпак бросил в нее бутылку. Пошатываясь, Пер переложил парус, уперся о румпель спиной и обвязал себя веревкой. Второй конец он примотал к трюмовой решетке. Он терял силы и боялся, что ветер утащит его за борт.