Чтение онлайн

– Мама!
– крикнула Христя.

Приська подняла голову, глянула на дочку, с такой болью, с такой мукой посмотрела... Холод пробежал по спине у Христи от этого взгляда.

– Ветер-то какой по хате ходит! Не протопить ли?
– спросила Христя.

– Как хочешь,- ответила Приська и снова опустила голову на грудь.

Христя затопила... Весело забегали светлые язычки огня по тонким стеблям соломы, закружились искорки под черным сводом печи; сноп пламени взвился вверх - осветил всю хату, скользнул по замерзшему оконцу и тут же погас. Христя подбросила соломы... еще... еще... Снова взвилось пламя, свет залил всю хату. Как черный призрак, рисовалась в огне фигура Христи; круглое молодое лицо, как цветок, алело, глаза сверкали... Отблески пламени, падая из печи, скользят по нарам, подбираются к потолку... В углу над нарами, отбрасывая черную тень, висит на жердке одежа - свитки, кофты, юбки; в этой тени Приська сидит, не шелохнется; отблески пламени дрожат у нее на лице, на платье,- ей все равно: сгорбившись, понурившись, она, кажется, слушает бурю, которая так страшно ревет и воет на дворе... И чудится ей, будто топчется кто-то там... кряхтит, скребется, ломится в дверь. Вот и голос человеческий слышен.

– Буря-то какая, господи!
– промолвила Христя.

– Тише!
– крикнула Приська, поднимая голову. Лицо у нее ожило, в глазах светится радость.

– Эй, вы там!.. Слышите!..- доносится с улицы голос.

Приська вскочила с нар и кинулась в сени.

– Это ты, Пилип?
– спрашивает она, всматриваясь через плетенку в мужскую фигуру, осыпанную снегом.

– Что это у вас стоит на дороге?- допытывается голос.

– Кто там?- спросила и Христя.

– Да я.

– Кто я?

– Грицько Супруненко, сборщик. Пустите же в хату... Ну и вьюга! Ну и метель!

С помощью Грицька отодвинули в сени плетенку, и все вошли в хату. Грицько, здоровенный мужик, да еще в кобеняке 1, [1 Кобеняк - верхняя одежда, с капюшоном, который называется кобой.] доставал головой до потолка.

– Здравствуйте!
– поздоровался он, откинув кобу вместе с шапкой и открыв целую копну поседелых волос, продолговатое суровое лицо, насупленные брови, длинные обмерзшие усищи.

– Здравствуйте!- ответила Приська.

– С нынешним днем вас!

– Спасибо!

– Пилип дома?

– Нет.

– Вот тебе и на! Черт дери, хуже не придумаешь!.. Ведь он мне нужен. Где же он?

– Да как поехал на ярмарку в Варварин день, с той поры и нет,- со вздохом отвечает Приська.

– Черт дери, хуже не придумаешь!
– твердит Грицько.

– Да что там такое?

– Что такое? Подушное, вот что!
– грозно рявкнул Грицько, пройдясь по хате и поколотив нога об ногу.

– Не знаю,- говорит, помолчав, Приська.- Вернется, скажу... Взял немного хлеба продать: если продал...

– Да я эту песню не от тебя одной слышу!
– перебил Грицько.- Носят их черти по ярмаркам! А тут с ножом к горлу пристают: ступай!.. По такой-то погоде... х-хе!

– Что ж это им так приспичило?
– спрашивает Христя.

– А черт их знает! Просто беда!
– почесывая затылок, произнес Грицько.- Они гуляют себе по ярмаркам, попивают горелку, а ты ходи тут собирай...

Приська молчала. Она хорошо знала Грицька: во всем селе не было такого горячего человека, как он. Рассердить его - раз плюнуть, а уж если рассердишь, пристанет, как репей. Лучше молчать. Грицько тоже молчал, ходил по хате, согревал руки дыханием и потирал их, колотил нога об ногу.

– А теперь вот еще к Гудзю тащись! Не ближний свет!
– сердился Грицько.- Пропадешь из-за них, проклятых!.. Да хоть бы деньги давали.

Что ж поделаешь, если нет денег!- тихо возразила Приська.- Да разве не лучше отдать?.. Так ведь и заработать негде.

– Брехня!
– оборвал ее Грицько.- Это уж лодыри такие, такая уж повадка чертова! Понравилось им: по десять раз таскайся да в ноги кланяйся!.. Нет того чтобы отдать, раз должен. Какое там: лучше в шинке пропить, чем в казну отдать.

– Было бы что отдавать-то,- усмехаясь, говорит Приська,- а не то что в шинок нести. Если что у кого и было, сдается, уже все содрали. До какой же поры они будут драть?

– Не нашего это ума дело... Велят давать, значит - давай.

– Да ведь должен быть конец этому... Уже все, что было, забрали... овец продали, свиней продали, одежонку лишнюю... Остались ни при чем. До каких же пор брать, да и откуда взять? У панов вон сколько земли - не меряно! С них бы и брали.

– А с них не берут, что ли? Думаешь, милуют? Берут!

– Да ведь не столько, сколько с нас. С них за землю берут. А с нас? И подушное, и выкупное, и земское, и мирское!.. Господи! Вот жизнь пришла,врагу не пожелаешь!

– Толкуй! Этим разве поможешь? Дай-ка огня, девка, трубку закурить,промолвил Грицько, подходя к печи.

Христя выгребла жару.

– Как же его взять-то?
– воскликнул Грицько, показывая рукой на кучу золы, в которой тлели искры.- А с хлопцами небось куда как бойка,- зло ввернул он.- Давай соломы!

Христя скрутила в жгут пучок соломы, зажгла и подала Грицьку.

– Так ты скажи Пилипу, чтоб непременно принес деньги,- говорит Грицько, положив жгут на трубку. Отблеск огня скользнул по его лицу, осветил насупленные брови, серые сердитые глаза, блеснувшие в сторону Христи... Кажется, трескучий мороз не дохнул бы таким холодом, как обжег ее этот взгляд.

– Скажу, скажу...

– Ска-а-жу-у!
– протянул Грицько, сплюнул, накинул кобу на голову и вышел из хаты.

– Нечего сказать, обходительный дяденька. Пошел и не попрощался! сказала Христя.

– Как же, дождешься от Грицька обходительности! Он от спеси позабыл уже, как с людьми обходиться,- со вздохом сказала Приська и снова забралась в уголок на постели, на свое место.

Сердце ее сжималось от жгучей, безысходной тоски, тяжкие думы теснились в уме. Вся долгая жизнь расстилалась перед нею... Где ее радости, где ее веселье? Век в трудах, век в заботах,- ни погулять, ни отдохнуть. А нужда какая была, такая и осталась, с малых лет как привязалась, так и по сию пору... Все, что было доброго в сердце, все, что было живого в душе, она, как червь, источила: и краса была - не приметила, как увянула, и сила была - не приметила, куда делась; все ждала она, надеялась, да надежды - и те разлетелись; одна осталась - пристроить дочку, а там и помереть можно... Не жалея, не тоскуя, скорее с радостью, распростилась бы она с белым светом, так он ей немил и тошен, темен и неприветен... Там хоть вечный покой, а тут ни покоя нет тебе, ни единой нет отрадной минуты... И то она долго протянула; другого сломила бы такая тяжкая нужда и горе или заставила руки на себя наложить, а она все перетерпела, все перемогла... Не диво, что в сорок лет поседели волосы, глубокие морщины изрезали высокий лоб, избороздили когда-то полное, румяное лицо; испитое, осунувшееся, оно стало желтым, как воск; высокая стройная, она вся как-то ссутулилась, сгорбилась, а блестящие когда-то глаза потухли-поблекли, как блекнет цветок на морозе... Жгучим холодом леденила жизнь сердце Приськи, лютым морозом сковывала душу! Как с креста снятая, сидела она теперь на постели, не глядела бы она на свет белый, не дышала; опустив глаза, она тяжело вздохнула... Буря выла, болью отдаваясь в душе, в костях, в сердце.

– Вы бы, мама, легли отдохнули,- управившись около печи говорит Христя.

– Его уж сегодня не будет,- глухо проговорила Приська.
– И впрямь отдохнуть...- И, протянув синие корявые руки, она стала взбираться на печь. Кости у нее хрустнули, сама она застонала.

Христя подняла глаза на мать, проводила ее взглядом - и сердце у нее похолодело. Такая мать, старая, иссохшая, немощная... Неужели и она доживет до этого? Не приведи бог!

Всю ночь Христю будили тяжелые вздохи матери; не раз чудился ей и сдавленный плач.