Чтение онлайн

Мне особенно нравились такие моменты, когда Гурджиев с объективностью, пропитанной терпением, расширял рамки наших бесед.

В юности я страстно интересовался гипнозом. Я пытался практиковать, но с сомнительными результатами. Я преуспел во введении людей в гипноз, но не всегда корректно выводил свои «объекты эксперимента» обратно. Сила гипноза влекла меня, я действительно думал, что могу с его помощью помогать людям.

Немного хвастаясь, я рассказал Гурджиеву о некоторых из этих опытов. В ответ он долго рассказывал мне об опасности, которую я представлял для людей, принимавших участие в моих экспериментах. Это неожиданно заставило меня серьезно засомневаться в том, что я делал.

Он объяснил мне про существование другого, куда более опасного вида гипноза, в котором в своем обычном состоянии живут все люди. Он показал мне, что именно из-за этого чрезвычайно сильного гипнотического влияния я и вел себя столь безответственно.

«Люди не желают освободиться от гипнотического состояния сна, в котором живут, именно поэтому их так легко загипнотизировать, – сказал он. – Именно поэтому психика человека подвержена столь страшной болезни под названием «внушаемость». Освободитесь от гипноза, Чехович. Только тогда вы сможете помочь другим».

В другой раз мы говорили о «школах» – в обычном смысле слова – то есть о тех различных «путях», которые Успенский позднее описал в своей книге «В поисках Чудесного».

«Каким будет отношение ученика в такой школе?» – спросил один из нас.

«Отношение ученика оценивается у каждого индивидуально, и не всегда одинаково, – ответил Гурджиев. – Высказывание, что что-то объективно хорошо или плохо, правильно или неправильно, может быть верным только в каждом конкретном случае. Самое важное – что ученик развивает те качества, которые позволяют ему поддерживать необходимое отношение. Возможно, ухватить суть действительно необходимых качеств и тех тонких принципов, на которых основывается работа школы, вам поможет аллегория. Только тот, кто понимает, может принять и вынести условия, которые я опишу, сможет пройти дальше.

Представьте, что вы находитесь в огромном девственном лесу. На поляне, вдали от всего, стоит уединенный дом. У вас есть возможность жить здесь совершенно свободно. Есть только одно условие: вас попросили поддерживать в кипящем состоянии определенное вещество в котле, крепко закрепленном над огнем. Вы об этом веществе ничего не знаете. Одна из ваших обязанностей – приносить из леса для поддержания огня дрова. Ни за что на свете кипение не должно прекращаться. Никто вас не проверяет. Вы даже не знаете, придет ли кто-нибудь сменить вас. Никакой определенности. И тем не менее, вы должны держаться до конца. Результат, который вы получите, будет зависеть от вашей настойчивости, точности, честности, с которыми вы выполняете эту задачу и которые никто, кроме вас самих, не проверяет. Кроме того, никому даже не интересно обнадеживать или препятствовать вам.

Смогли бы вы выполнять такую задачу неопределенное время? Не пытаясь узнать, что же за субстанция кипит в котле, как бы не интересовал вас этот вопрос? Более того, несмотря на то, что крышка котла легко снимается, ее нельзя сдвигать».

Конечно же, многие из нас считали, что не имеет смысла браться за это вслепую, тратить впустую время, идти на все эти хлопоты, не зная заранее, что в итоге может получиться.

Георгий Иванович терпеливо слушал наши возражения и недоуменные реплики. «Не сомневаюсь в вашей искренности, – сказал он, – но вы должны понять, что чтобы вы могли выдержать столь чуждые нашему уму трудности положения, вы должны быть уже подготовлены самой жизнью».

Никто из нас не осмелился задавать вопросы об этой приобретаемой в жизни подготовке, позволяющей человеку преодолеть столь многие искушения, включая лень, любопытство, сомнения и весь остальной спектр неконтролируемых реакций.

Намного позже я начал подозревать, чем же может быть это таинственное алхимическое вещество и почему для обладания даруемой им награды необходима такая жертва.

На наши встречи Гурджиев обычно прибывал, улыбаясь, но мы заранее знали, что выслушав наши наблюдения, он непременно покажет свое неудовольствие. Тем не менее, однажды все было практически наоборот. Вошел он с мрачным видом, но, когда один из нас начал говорить о состоянии, которое испытал во время серьезного выполнения предложенного на день упражнения, Гурджиев начал пристально за ним наблюдать, лицо его озарилось улыбкой.

«С этого момента, – продолжал наш товарищ, – меня охватило странное состояние; состояние, в котором я чувствовал, что больше не могу воспринимать свои действия, в котором я стыдился, что действительно не могу сделать то, что решил, в котором я понял, что привожу себе несколько веских причин не испытывать то, что, тем не менее, я чувствовал, было… – он остановился, затем продолжил, – было опытом…Нет, это не опыт».

Кто-то предложил: «Больше похоже на задание?»

«Нет, – ответил он, – когда это произошло – скорее так – это больше не было для меня заданием. Все, что я мог вспомнить – это то, что я, скорее всего, выполнял задание. Однако, когда я впервые его попробовал, когда я почувствовал потребность получить этот опыт, это действительно было заданием. Но когда позже я попытался проделать его, мое решение, как мне тогда казалось, не обладало никакой значимостью, никакой важностью; значение задания ушло. Мое обычное состояние взяло надо мной верх».

Последовало оживленное обсуждение, и кто-то сказал, что момент, когда ясно видишь свое состояние, подобен тому, что должен чувствовать заключенный. Слушая нас, Гурджиев курил и удовлетворенно улыбался. Я не помню точно, в какой момент он присоединился к нашей беседе, но хорошо помню, как он с юмором рассказывал о том, как заключенные могут реагировать на свое положение. «Иногда, подавленный своим положением, заключенный озлобляется, уходит в себя и, полный негодования, проводит все время, жалея себя и грезя о потерянной молодости. Другой ищет хоть что-то обнадеживающее, малейший луч света и постоянно молится, чтобы вернуть свободу. Третий живет в надежде, что его приговор смягчат, и, чтобы понравиться своим тюремщикам, он становится подобострастным, иногда даже доносчиком».

«Я знал несколько несчастных заключенных, – продолжал Гурджиев, – вырастивших три поколения пауков, которых они успешно приручали и даже учили трюкам. Другие дружили с мышами и крысами, а кто-то делился своим хлебом с воробьями. Каждый из этих заключенных искал способ приспособиться к условиям, путь к бегству, но не из тюрьмы, а от себя. Но только тот, кто видит, что он узник внутри себя самого, может выйти на свободу; то есть, если он действительно желает этого и он разумно подготовлен. Нужно очень тщательно обдумать и посмотреть, кто находится в тюрьме и из чего тюрьма сделана».

В последующие недели Гурджиев говорил с нами о том, что он называл «внутренней тюрьмой» и о долгом процессе освобождения или пробуждения себя.

В другой раз, когда пришел Гурджиев, мы говорили о всевозможных религиях. В тот раз он вступил в разговор почти сразу, сказав: «Не существует трех, двенадцати или даже двух религий. Есть просто Религия. Что же до остального, можете называть все это как вам угодно: изучение священных писаний, обучение принципам теологии, ритуальные практики, Церковь или община верующих – но не называйте ничего из этого религией. Истинная религия всегда и всюду одна и та же – единственная и уникальная».

Столь серьезное утверждение встретило продолжительное молчание, пока один из нас не рискнул возразить: «Я не могу рассматривать такие религии, как православное христианство, католицизм или протестантство как одну и ту же религию, потому что они постоянно конфликтуют друг с другом».

«Это верно, – ответил ему Гурджиев. – Я не могу принять и даже представить, что в основе религии есть какое-нибудь деление или какой-то конфликт. Сегодня название «религия» приписывают секте, еще вчера считавшейся еретической».