Чтение онлайн

Пока новая хозяйка пребывает в хорошем расположении духа и всем довольна. Авантюристка-француженка добилась цели, к которой долго шла, хотя и ждала не очень терпеливо. Часто смотрела она через Уай на улыбающиеся земли Ллангоррена, как смотрел падший ангел на сад Эдема; часто видела группы людей, казавшиеся ей ангелами, но не павшими, а в милости – ах! В ее представлении больше чем ангелами – это знатные и богатые женщины, в распоряжении которых все, к чему она стремится, все удовольствия мира и чувств.

Эти избранные больше не в поместье, зато она здесь – владеет тем самым раем, в котором они развлекались! И надеется, что они сюда вернутся и будут окружать вниманием и дружбой ее, как окружали Гвендолин Винн. Выросшая при режиме Луи и прошедшая выучку в школе императрицы Евгении (Речь идет о Наполеоне Третьем и его жене. – Прим. перев.), она не боится социального пренебрежения или отчуждения. Да, она не во Франции, а в Англии; но ей кажется, что это не имеет значения. И не без причин. Этика двух стран, такая разная в прошлом, в послденее время опасно сблизилась – с тех пор, как рука, пролившая кровь на бульварах Парижа, втретила дружеское рукопожатие королевы на причале Шербура. Позор этого рукопожатия упал на всю Англию, распространился по ней, как чума; не местная или временная эпидемия, а такая болезнь, которая устойчиво сохраняется и испускает свои зловонные испарения в потоке грязной литературы, в книгах романистов, не знающих ни стыда, ни совести, в статьях газетных писак, в которых нет ни правды, ни искренности, в театрах, которые мало чем отличаются от публичных домов, в биржевых скандалах, пачкающих имена, которыми гордится английская история: – все приметы английской морали быстро исчезают.

Тем лучше для Олимпии, урожденной Рено. Подобно всем живущим разложением, она наслаждается им, процветает в высшем обществе второй империи и восхищается противоестественным чудовищем, которое повсюду рассевает отравленное семя. Видя, как оно расцветает, новая хозяйка Ллангоррена надеется извлечь из этого выгоду. Она не боится неудачи при попытке проникнуть в общество. Это общество больше для нее не табу. Она знает, что десять тысяч годового дохода приведут ее в королевскую гостиную, даже к самим ступеням трона; и мало что потребуется, чтобы попасть в «Херлингем» и в Чизвикский сад («Херлингем» – лондонский аристократический спортивный клуб; Чизвик – аристократический район Лондона. – Прим. перев.). В этом саду она будет не единственным цветком с ядовитыми свойствами и грязным запахом; напротив, будет шуршать юбками среди десятков дам, удивительно напоминающих красавиц Реставрации и Регентсва, похожих на раскрашенный кукол времен Чарльза Второго и Далил Георга Четвертого; смелостью нравов и косметической яркостью не уступающих им.

Жена Льюина Мердока надеется оказаться среди них – снова пользоваться известностью, как в Булонском саду и на балах полусвета.

Правда, местная аристократия пока не признала ее. Ибо в отличие от законов природы, обязательных для животных и растений, периферийные щупальца организма, именуемого «общество», приходит в движение последними. Но они придут в движение. В нашем вольном и легкомысленном веке деньги обладают громадной властью. И поскольку денег у нее много, совершенно неважно, что в молодости она сидела у швейной машины или на Монмартре гладила белье для своей матери белошвейки. Она уверена, что дворянство графства рано или поздно сдастся; местная знать пришлет свои карточки и явится с визитом сама; обзательно сделает это, как только увидит ее имя в «Придворном журнале» или в «Морнинг пресс», в списке приглашенных в королевский дворец – «Миссис Льюин Мердок, представленная графиней Бесшабашной».

Ее супруг свое новое богатство переживает совсем по-другому; в каком-то смысле гораздо более трезво, а в другом – наоборот. Если и в дни несчастий он много пил, то теперь позволяет себе это еще чаще. Но есть еще одна страсть, которой он теперь предается, это его старый неисправимый порок – игра. Ему все равно, что написано на карточке посетителя, если тот согласен с ним сыграть; и хотя у жены пока не бывает гостей, у мужа их множество – более чем достатчно для партии в роббер или вист. К тому же некоторые старые приятели из «Уэльской арфы» получили доступ в Ллангоррен, среди них несколько молодых дворян из соседских поместий – паршивые овцы своего стада; они и составляют общество Мердока. Там, где есть падаль, появятся и стервятники; и уже несколько шулеров из Лондона нашли дорогу в Херефордшир и крутятся вокруг Ллангоррена.

Вечер за вечером расставляются столы для мушки, экарте и других игр, точно как в притонах Хомбурга, Бадена или Монако. Не хватает только женщин.

Среди тех кого можно сейчас увидеть в Ллангоррене – большинство в этом месте новички, и внешность их не внушает доверия, – есть и наш старый знакомый. Как всегда, зловещий, ибо это отец Роже. И не редко можно его здесь встретить, а почти всегда. Как ни часто приходил он в Глингог, в Ллангоррен является еще чаще и проводит здесь большую часть времени; днем его почти никогда нельзя увидеть в скромном доме у переправы Рага, а по ночам роскошная постель в Корте привлекает его гораздо больше жесткой холостяцкой кровати.

Принимают ли его с неограниченным гостеприимством или нет, он ведет себя так, словно все здесь принадлежит ему. Тот, кто не знает его истинных отношений с хозяином поместья, может его самого принять за хозяина. И такое предположение будет недалеко от истины. Как создатель королей контролирует королей, так Грегори Роже контролирует нового владельца Лланогррен Корта, влияет на него в нужном направлении.

Так он и поступает, но не открыто, а исподволь. Открытые действия полностью противоречат тактике, которой он обучен, и практике, к которой привык. Меч Лойолы в руках его современных последователей превратился в кинжал – оружие, больше подходящее для ультрамонтанизма (Политика римской католической церкви, направленная на расширение влияния папы в мире. – Прим. перев.). Но в протестантских странах этим оружием следует пользоваться тайно, хотя в других оно не скрывается.

Однако священник с переправы Рага не во Франции; под крышей английского джентльмена, хотя и католика, он ведет себя с подобающей скромностью – перед незнакомцами и окружающим миром. Даже слуги ничего необычного не замечают. Все они новые и еще не привыкли к окружающему. И им не кажется странным, что священник осуществляет контроль надо всем. Они все ему покорны, иначе не попали бы в штат Ллангоррен Корта.

Так идут дела под новым управлением.

В тот самый вечер, когда капитан Райкрофт совершил поездку по реке, чтобы осмотреть следы на утесе, в Корте небольшой прием, и обедающие садятся за стол примерно в то же время, когда капитан ступает на борт скифа Уингейта.

Время еще раннее, но прием холостяцкий, и за столом Льюина Мердока сидят мужчины, не очень следящие за приличиями. Но есть и еще одна причина: думают они не о еде, а о том, что за ней последует. Не фрукты, не десерт, а игра в карты или в кости – вот что их привлекает. По пути в столовую они видели другую комнату, где стоят столы для мушки и виста и собраны все необходимые для игры принадлежности: новые колоды карт еще в обертке, счетчики слоновой кости, коробочки для костей с кубиками в метках.

Интересно посмотреть на посетителей мистера Мердока: очень пестрое сборище, но одно у всех общее – каждый предвкушает тот момент, когда покинет дом хозяина с хозяйскими деньгами в кармане. Деньги достались Мердоку легко, почему бы ему не расстаться с их частью? Если у него много денег, у его посетителей зато есть решимость облегчить его карман.

Поэтому обед съедается торопливо, блюда не получают должной оценки, хотя они очень вкусные; всем не терпится поскорее перейти в другую комнату и взять в руки игрушки, которые там представлены.

Хозяин, знающий, чего хотят гости, не мешает им. Напротив, он, как и все, хочет побыстрей начать игру. Как уже говорилось, игра – его страсть, ей он посвятил большую часть жизни и не может жить без нее, как не может жить без выпивки. Безнадежная жертва пьянства, он также раб игры. Поэтому как только принесли десерт и все выпили по стакану крепкого вина, хозяин многозначительно смотрит на жену – единственную женщину за столом, – и она, понимая этот взгляд, тут же уходит.

Когда она выходит, джентльмены встают, но снова не садятся, а пьют стоя – небольшую порцию коньяка. И толпой устремляются в комнату, которая для них более привлекательна; вскоре оттуда доносится звон монет и стук счетчиков; время от времени слышатся возгласы, грубые, почти кощунственные, как будто играют в кегли на заднем дворе лондонской пивной, а не в карты под крышей сельского поместья джентльмена.