Хачатур Абовян
Шрифт:
С этой точки зрения особый интерес представляет его неудача на педагогическом поприще, вернее было бы сказать на поприще государственной службы, где он питал еще какие-то надежды на возможность привлечь к своему делу внимание тех больших чиновников, которые по его наивному представлению пеклись о культурном возрождении «армянского народа».
Когда петербургские и московские крупные государственные деятели так внимательно способствовали образованию интересного дьячка, они все время имели в виду готовить в его лице своего рода миссионера русской культуры, пламенного и страстного певца русской славы. До тех пор и в той мере, в какой у них эта надежда была еще жива, Абовян пользовался неизменной благосклонностью и министров, и крупных чиновников. Но первый же опыт литературного выступления был совершенно достаточен, чтобы эта иллюзия рассеялась, чтобы крупные государственные люди почувствовали бессмысленность надежд, возлагаемых на Абовяна. Это столкновение в Петербурге произошло в 1839 году, когда Абовян на конкурс для занятия кафедры армянского языка в Казанском университете послал три своих работы.
Как тускнеют надежды
История организации кафедры армянского языка и всех мытарств Абовяна по этому поводу — наиболее позорные страницы и без того мрачной истории тех лет. Они довершают образ духовных невежд, придавая их озверелому облику еще один темный штрих.
Я позволю себе на этом узловом и наиболее документированном инциденте остановиться подробнее.
Не думайте, читатель, что погребенные в архивах Казанского университета материалы по этому интереснейшему делу, столь ярко отразившему столкновение различных социальных программ, столкновение классов, были разысканы кем-либо из трудолюбивых доцентов армянского университета.
Нет.
Документы, о которых я говорю, разысканы тов. М. Корбутом, историком Казанского университета. Несколько раз по ходу своих работ он обращался ко мне с различными вопросами о Назарянце, в беседе же он мне сообщил, что в архивах университета имеется ряд дел о Назарянце и о кафедре. Тогда же я попросил его попутно вести разыскания, не найдется ли в архиве материала, выясняющего историю неудач Абовяна. М. Корбут был так любознателен, что эту стороннюю для него работу выполнил.
И что же?
Оказалось, что в архивах Казанского университета мирно покоится целый ряд совершенно неизвестных армянским исследователям важнейших материалов. Узнав о возможности переписки Абовяна — он разыскал оригинал его письма.
Эти документы и позволяют нам восстановить несколько подробнее обстановку, при которой Абовян потерпел неудачу. Они же дают ответ на вопрос о том, как и когда сложилось у Абовяна убеждение в необходимости перехода литературы на народный армянский язык.
В 1838 году Абовян обратился к Френу с просьбой создать для него возможность более плодотворных занятий родной литературой. Академик Френ начал переговоры с попечителем Казанского университета Мусиным-Пушкиным о том, чтобы при университете создать кафедру армянского языка и пригласить Абовяна на должность профессора.
Попечитель согласился возбудить вопрос перед кем следует и стал разыскивать Абовяна через астраханскую армянскую духовную консисторию.
Об этом нам расскажет ниже сам Абовян, наши же документы начинаются с ответного письма директора училищ Астраханской губернии М. Рыбушкина, в котором последний извещает, что консисторские власти обещали по своей линии разузнать местопребывание Абовяна. Весть о том, что в столь близком расстоянии от «пастыря» открывается возможность пристроить своего человека — очень обеспокоила астраханское армянское духовенство. Они решили захватить кафедру. Архиепископ Серафим принялся обрабатывать Рыбушкина; впрочем, труда большого ему это не стоило. В письме от 27 апреля 1838 года Рыбушкин пишет.
«… в бытность мою в последнее время у означенного Архиепископа я услышал от него весьма лестный отзыв на счет познаний в науках и вообще образования о приехавшем недавно в Астрахань на службу по гражданской части, имеющем степень Действительного студента Армянине Авакове, Нахичеванском уроженце, давно известном архиепископу Серафиму и по его мнению весьма способном к преподаванию».
Давно известному? Без всякого риска можно предположить, что Аваков с какого-либо боку приходится родней благочинному!
Архимандрит не был глуп, зла своему протеже не желал, поэтому через Рыбушкина послал попечителю автобиографию Авакова, а насчет Абовяна запрос послал, но не о том Абовяне, о котором следовало, и не туда, куда надлежало.
Только четырнадцатого января 1839 года получился ответ на запрос. И какой ответ! Астраханская консистория снеслась с Эчмиадзинским синодом (который превосходно знал Абовяна!): «Ныне армянская духовная консистория отношением от 13/1 за № 14 уведомила меня, — пишет Рыбушкин, — что армянин Иосиф Абовян, племянник иеромонаха Захария (!!! В. В.) имеет свое жительство в местечке Амамец (Амамлу? — В. В.), близ Тифлиса и находится в светском звании». Иеромонах Захарий и его тупоголовый шеф не знали, о котором Абовяне идет речь? Конечно, знали! Но они его считали вероотступником и лютеранином, они его не считали своим, поэтому охотно пошли на бесстыдный обман, одновременно отомстив беспокойному «ренегату церкви» и угрожая архиепископу Серафиму…
Девять месяцев духовные бюрократы размышляли и прикидывали, как ответить, чтобы напакостить Абовяну, пока не нашелся «племянник иеромонаха»!
Пока «отцы духовные» «разыскивали» Абовяна, Мусин-Пушкин возбудил вопрос об утверждении кафедры. 29 декабря 1838 года министр просвещения изъявил согласие и дело пошло на высочайшее утверждение, которое последовало 14 марта 1839 года. Вторым своим представлением попечитель выставлял в качестве кандидата — клеврета астраханских попов, причем просил у министра сделать для него исключение, разрешив ему занять кафедру, без степени доктора, на что Уваров не согласился, требуя представления установленных работ.
Долго и терпеливо Абовян ждал извещения от попечителя Казанского университета. Получив письмо Френа, в котором академик извещал о согласии попечителя Казанского университета создать кафедру, он был длительное время спокоен. Но, исчерпав терпение, Абовян решил обратиться прямо к попечителю с напоминанием о себе и предложением своих услуг. Письмо написано на немецком языке девятого апреля. Вот его точный перевод:
Высокопочитаемый Господин Тайный Советник!
Достопочтейнейший Господин Попечитель!
Ваше Превосходительство милостиво простите мне, что, в полной мере понимая и умея признавать глубокое уважение, подобающее высокому положению, Вами занимаемому, я все же беру на себя смелость, совершенно не будучи Вам известен, обратиться к Вам с письмом. Однако, именно основания, побуждающие меня к этому, слишком важны, чтобы из-за подобной сдержанности, вряд ли уместной при осуществлении настоящего моего намерения, я упустил случай, от коего зависит моя судьба; случай, чрез посредство которого всеблагое Провидение готовит мне будущее, которое, по-видимому, осуществит самые лучшие и горячие мои желания и вновь оживит давно уже проснувшуюся во мне надежду найти в Высокой Особе Вашего Превосходительства благодетеля моего народа и зачинателя моего счастья.
Посему благоволите разрешить мне смелость изложить этот случай. Прошло уже почти больше года с тех пор, как я был уведомлен письмом от Господина Действительного Статского Советника и Академика фон-Френа из Петербурга, что Ваше Превосходительство нашли полезным и целесообразным открыть при вверенном Вашему попечению Казанском университете, среди прочих, также и кафедру армянского языка и что, по его представлению, Вам благоугодно было доверить мне этот во всех отношениях почетный круг деятельности. Но так как впоследствии я никакого известия об этом больше не получал, то считал и с своей стороны неудобным наводить дальнейшие справкой об этом предмете.
Однако, на этих днях здесь в Тифлисе, где я нахожусь уже три года, распространился слух — распространил его, как я слышал, армянский учитель, по фамилии Марданов, приехавший из Астрахани, — что директор Астраханской гимназии написал, по приказанию Вашего Превосходительства, армянскому патриарху в Эчмиадзин и запросил его обо мне, чтобы затем сообщить мне о высоком намерении Вашем, но получил в ответ, что меня в этих местах больше нет. Причиной такого ответа было, по всей вероятности, какое-нибудь недоразумение с моей фамилией. Но чтобы не терять больше времени и приблизиться к этой давно желанной цели, я почтительнейше спешу обратиться к покровительству Вашего Превосходительства и высказать открыто, что это милостивое выражение Вашей благосклонности представляется мне даром неба, обяжет меня до последнего моего вздоха всю жизнь питать к Вам чувство благодарности и все мои стремления, все мои силы употребить на то, чтобы оправдать доверие Ваше и моего доброго покровителя Господина Действительного Статского Советника и Академика фон-Френа и быть полезным отечеству.
До времени оставляя в стороне вопрос о том, какие, до сих пор, к сожалению, пребывающие в забвении образованному миру еще неизвестные, сокровища заключает в себе армянская литература, здесь еще раз осмеливаюсь только повторить почтительнейшую мою просьбу к Вашему Превосходительству: если действительно моя судьба должна быть решена таким образом, благоволить поставить в известность местное начальство, а вместе с тем Дирекцию училищ Закавказской области, на службе которой я состою в настоящее время в должности инспектора тифлисской окружной школы, дабы я мог с радостью приготовиться как можно скорее явиться к месту своего назначения. В приятнейшей надежде получить скорее решение моей участи, остаюсь с глубочайшим уважением и преданностью
Вашего Превосходительства,
Милостивейшего Государя моего
почтителынейший слуга
X. Абовян
1839 г. 9 апреля. Тифлис.
Духовные «отцы» всячески и всемерно запутывали дело ложными указаниями и добились решения попечителя в пользу Авакова. Когда пятого мая 1839 года Мусин-Пушкин получил письмо Абовяна — консисторские крысы уже добились своего.
Тринадцатого мая 1839 года попечитель пишет военному губернатору Тифлиса ответ на письмо Абовяна. «Я обращаюсь к Вашему Пр-ву с покорнейшей просьбой приказать через кого следует объявить г. Обовьяну, что для означенной кафедры есть уже в виду лицо, которое занимается теперь составлением требуемого для того сочинения. Почему до окончательного о нем решения я не могу удовлетворить просьбу г. Обовьяна».
Вероятно в последних числах мая губернатор известил Абовяна об ответе попечителя и по-видимому к этому же сроку Абовян разузнал подробности про интриги черноклобушников. Во всяком случае, первого июня 1839 года он пишет министру просвещения графу Уварову письмо, которое я воспроизвожу по копии. Письмо написано, по-видимому, по-русски.
По распоряжению Уварова, была снята копия и переслана попечителю Казанского университета. С этой копии мы и делаем список:
«Ваше Высокопревосходительство