Чтение онлайн

Но Кондрат, услышав свое имя, подскочил к двери и удержал старика. В ордынце он узнал Озен-башлы.

– Дед, да это кунак мой! Пусть в хату идет. — Он взял коня у Озен-башлы и отвел лошадь на конюшню. Когда Кондрат вернулся в понору, там уже сидели Бурило с татарином и вели разговор.

– Это, значит, ты Ураз-бея тогда от наших сабель спас? — спросил старик.

– А разве иначе можно? Позор мне был бы не помочь в бою, — ответил Озен-башлы.

– А где пленники?

– Всех пленных Ураз-бей паше очаковскому продал.

– Всех?

– Всех, — подтвердил ордынец.

– Я так и думал, — вздохнул Бурило. — А теперь скажи, чего ты от Ураз-бея бежал?

– Не могу у него служить. Я жизнь ему спас, а он снова обидел меня. Сильно обидел, — сказал ордынец и глаза его вспыхнули недобрым огнем. — Воевать с вами я не хочу!

– А зачем воевать? — спросил Кондрат.

– Как зачем? Разве не знаете — войну турки ведут с вами, русскими, уже какой месяц…

Эта весть потрясла обоих казаков. Хотя войны ждали давно, все же не думали, что она разразится так быстро.

– Война? Тогда все ясно, — сказал Бурило. — Вот почему ордынцы на набег осмелились. А мы здесь живем и не ведаем, что на белом свете творится.

– Где же ордынцы ваши?

– Все под Очаков ушли, к туркам. Скоро, говорят, там бой большой будет, — ответил печально татарин.

– Послухай, кунак, а что ты делать будешь? Ведь ты джигит! Супротив своих воевать не пойдешь?

– Против своих не пойду, но и против русских не буду. Мой отец давно на земле осел. У него в Крыму сад, огород. Меня насильно Ураз-бей малым увез от отца.

– Так ты же сейчас в Крым не доберешься. Заневолят тебя наши, а то и свои убьют. Туда ехать после войны надо.

Озен-башлы упрямо покачал головой.

– Все равно поеду в Крым.

– Это когда будет! — усмехнулся Бурило. — А пока что с нами поживи. До весны.

Кондрат снял с очага поджаренного зайца, разрезал его на три части. Гость и хозяева молчаливо поужинали и легли спать. Дед уложил ордынца возле очага на мягкие бараньи шкуры. Гость, блаженно развалившись на теплой постели, сразу захрапел. Но хозяевам не спалось.

Кондрата взволновали слова Озен-башлы о войне с турками. Не спал и Бурило. Старик долго ворочался с боку на бок и, наконец, чувствуя, что не заснет, встал с постели, набил трубку табаком, высек огонь и стал тормошить Кондрата.

– Слухай, крестник! Война с басурманами — дело серьезное. Надо нам добре подумать об этом.

– Я думаю, дед, ох, как думаю! — ответил Кондрат.

– Так вот. Надо тебе с казаками, как в силу войдешь, в Бериславль ехать. Перед набегом слышал я, что там сбор назначен для нас, сечевиков. Собирают там войско верных казаков.

– Дед, я ж неверный…

– А ты слухай, крестник, старого… Коли война, то с казака все грехи снимаются прежние. Езжай туда, и ничего тебе не будет от начальства. Понял?

– А как же с Маринкой? — спросил Кондрат старика. — Выручать ее надо — сердце болит.

– Коли турка побьем, то и Маринку вызволим. А не побьем, так все пропадем: и Маринка, и мы. А сердце болит — так ты уйми его, крестник. Не время теперь сердцу по девке болеть. Война. Мне тоже в молодости нелегко было, — раскурил трубку Бурило. — Но с пути верного я не сворачивал. В молодости мне пришлось хорошую дивчину бросить, когда с Орловщины, из России самой, от помещика лютого бежал я на Низ, на Сечь, значит. Там-то я казаком вольным стал. Ивашкой Авиловым я тогда звался. Это на Запорожье за горячий нрав нарекли меня Бурилой.

И как ни болело сердце мое, но когда война была, всегда я за нее, за Россию, значит, воевал… Вот оно дело какое. Поэтому, как в силу войдешь, крестник, немедля езжай на казачий сбор да товарищей своих прихвати. А я с Лукой в Хаджибей пойду, буду искать след внучки.

Далеко за полночь, позабыв о сне, беседовали они.

Перестали кружить по степи метели, начали таять снега. По склонам курганов потекли ручьи.

К этому времени твердыми рубцами затянулись казачьи раны — дед Бурило оказался добрым лекарем. Лишь одной раны не мог он вылечить своими травами — тоски. Тоски по загубленным, угнанным в неволю родичам.

В погожие весенние дни стало совсем невмоготу жить сечевикам одним в опустевшей слободе. Здесь каждая разоренная ордынцами понора, каждая могила напоминала о несчастье. Пришла пора снова отправляться на поиски полоненных слобожан, на новые битвы — рассчитаться с врагами за все обиды. И как только солнышко подсушило немного размокшую землю, начали казаки собираться в поход.

Даже старый бобыль Максим Корж, который уже много лет жил один-одинешенек, и то не захотел оставаться в слободе.

– Куда вы, братчики, туда и я, — сказал он товарищам и стал седлать своего гнедого.

Кондрат избрал путь на Бериславль, где собирались бывшие запорожцы.

– Негоже нам своих сторониться, когда пора пришла басурманов с родной земли гнать, — говорил он слобожанам.

С его словами согласились остальные казаки и тоже решили ехать на сбор.

Только Иван Бурило и Лука-сербиянин рассудили себе дорогу иную.

– Стар я, Кондратушка, немощен для ратных дел, а Лука и вовсе не привычен к ним. Лучше мы в Хаджибей проникнем да поможем турка выкуривать оттуда. Басурманы меня не тронут по старости лет, а Луку и подавно. Ловок он — не пропадет нигде… Может, и Маринку еще вызволим, — пояснил Хурделице дед. Бурило с Лукой склонили и Озен-башлы следовать за ними.

– До Крыма тебе сейчас не добраться… Война ведь идет. Айда с нами! Ты — татарин — нам в Хаджибее поможешь… А мы тебе, — сказал дед.

Озен-башлы, который за время зимовки успел полюбить старика, не мог не согласиться с его доводами.

Невесело выезжали казаки из слободы. Они чувствовали, что теперь не скоро придется возвращаться им в родные места. Да и вообще — приведет ли судьба когда-либо побывать здесь?

На развилке степных дорог простились. Трое всадников — дед Бурило, Лука и Озен-башлы — поехали в хаджибейские края, а семерых конников Кондрат Хурделица повел к Днепру на казачий сбор.

На долгие годы обезлюдела безымянная балка.

Преодолевая вброд бурливые разливы степных речушек, мелководные лиманы, пробирался Кондрат с товарищами к берегам Днестровского Низа. На второй день к вечеру лошади вынесли сечевиков на широкий шлях. Здесь они остановились у полуразрушенной глинобитной ханы (трактир (татарск.)), которую давно покинули хозяева.