Чтение онлайн

— Но его нет.

— Где же он?

— Видимо, в Новгороде.

Гонцу отвели для ночлега клеть, коня увели в конюшню, привязали к яслям с душистым сеном.

Мотря заявилась к Стюрке:

— Слыхала?

— Что?

— Ну, эта-то, твоя разлучница, в полоне.

— Ну и чёрт с ней. По мне, век бы её не было.

— Ох, и дура ж ты, Стюрка, тебе само в руки плывёт. А ты?

— Что плывёт-то?

— Ты что? Не соображаешь? Мелешь: век бы не было, а сама и пальцем шевельнуть не хочешь.

Стюрка выпучила на «тётку» телячьи глаза, и вдруг её осенило:

— Ты, ты... это?

— Именно это. С гонцом отправишь гостинец дорогой княгинюшке.

— Но у меня нет этаво...

— У меня есть. Ещё с Польши в амулетке вожу. Вишь, и сгодилось. Стряпай пироги, запечёшь в какой-нито. И разлучницы как не бывало.

— Тихо ты, — испуганно зажала ей рот Стюрка. — Не дай Бог услышит кто.

Почитай всю ночь не сомкнула Стюрка глаз, боясь проспать. Ещё и светать не думало, а она уж печь растопила. Заворчавшей поварихе молвила:

— Нашей княгинюшке гостинца хочу послать. Поди, в полоне-то заморили сердешную.

— Ну, это святое дело, — согласилась старуха.

Однако, когда Стюрка напекла и уложила в туес горяченькие, вдруг забоялась: «А что, если гонец вздумает попробовать?»

Явившейся Мотре сказала о своём сомнении:

— Ой, чтой-то боюсь я, Мотрюшка. Захочет гонец в пути съесть-то. Что ж будет-то?

— А ты в самый низ положи энтот-то.

— Да и так внизу.

— А чего тогда бояться, ежели несколько сверху возьмёт... А лепт знаешь что? Напеки ты ему отдельно, да так и скажи: это, мол, для княгинюшки, а этот, мол, тебе за труды, чтоб доставил, значит.

Тверской гонец, наскоро перекусив в поварне, отправился седлать коня. К нему и подкатилась Мотря с туеском и узелком.

— Мил человек, видаешь ли ты наше солнышко княгиню?

— Видаю.

— Как она там? Поди, в темнице горюет?

— Какая темница? Чего ты мелешь? Живёт в отдельной хоромине, ест с княжьего стола.

— Сделай милость, касатик, поклонись ей от нас, скажи, тут мы изболелись об ея. И вот передай ей гостинцев туесок.

— А что там?

— Пирожки, мил человек, пирожки. Она их очень любит. А вот в узелке тебе изготовлены, чтоб и ты мог попробовать.

— Ну, давай, чего там.

Гонец сунул туесок в перемётную суму [215] , сверху узелок с пирогами.

— Токо, пожалуйста, касатик, не забудь. Поклон от всех нас. Ждём, мол, её не дождёмся. Пусть домашним побалуется.

— Ладно, передам, нетрудно.

— Передай, касатик, передай.

Мотря проводила гонца до ворот, всё умоляя не забыть их госпожу, поприветить её, порадовать.

Воротилась, вошла в клеть к Стюрке. Та встретила её расширенными от страха глазами:

— Ну?..

— Всё. Повёз.

— Господи, — закрестилась было Стюрка, — хошь бы всё сладилось.

— Дура, — осадила её Мотря, — с сатаной связалась, хошь бы Бога не трогала. Нечистого моли, нечистого. Ежели откроется, обеим висеть.

— Тиш-ш-ше, — прошипела Стюрка.

Встретились князья в Торжке, более других городов пострадавшем в этой войне. Здесь пять недель простояли новгородцы, изрядно объев несчастный город. А из-за этого ещё великий князь положил на город своё нелюбие:

— Не город, а девка беспутная. Кто поманит, к тому и тянет.

Помимо бояр самых уважительных привёз Юрий Данилович и архиепископа Давыда. У него было основание опасаться Михаила: возьмёт да и устроит ему ловушку, как Афанасию под Новгородом. В присутствии архиепископа он на это вряд ли решится. И к тому же предполагалось, что владыка и освятит мир между князьями. Здесь же присутствовал и посол ханский Кавгадый.

Первое слово взял Давыд, благословив присутствующих, заговорил негромко:

— Скорбит душа моя, дети мои. Страна в разоре великом, земля алкает доброго посева, а вы рассеваете плевела зла и нелюбия. Кому корысть с того? Кому выгода?

Присутствующие молчали, внимая слову святого старца. Юрий, уставя взгляд в столешницу, хмурился, теребя кисть пояса. Михаил, сидевший напротив, откинулся к стене, и во всей осанке его чувствовалось превосходство над присутствующими и даже некое презрение к ним. Оно и понятно, он здесь победитель, он должен диктовать свои условия.

—...Отриньте самолюбие ваше, дети мои, — взывал владыка, — обнимитесь, примиритесь, как истые братья в православной вере и единого пращура дети.

Ясно, что Давыд намекал на Александра Невского, а точнее даже, на отца его Ярослава Всеволодовича. Но по всему видно было, что «единого пращура дети» не очень-то склонны обниматься. Ещё бы, один был великим князем, другой зятем золотоордынского хана — где им было перешагнуть чрез такое высокое положение.

Архиепископ закончил свою речь уверенностью, что князья наконец-то помирятся и что это послужит только на пользу многострадальной отчине.

Пора было начинать, но князья молчали. Михаил Ярославич, как победитель, считал, что ему просить нечего. Юрий Данилович — из упрямства. Вместо него вступил Степан Душилович, видимо приглашённый в посольство как обычно за его краснобайство:

— Я думаю, начать надо с пленных, которые томятся в Твери у великого князя Михаила Ярославича.

— Давай начнём с них, — согласился Михаил. — Какие пленные интересуют вас?

— Это наше посольство, князь, которое ты незаконно перехватил в пути.

— Вы меня сами вынудили к этому, Степан Душилович.

— Каким образом, князь?

— Скажи, по какому такому закону вы перебили и утопили всех моих сторонников?

— Но это было решение веча.

— На вашем вече решает здоровая глотка какого-нибудь забулдыги. Не возражай мне. Я знаю. И мой перехват вашего так называемого посольства был ответом на вашу замятию. Я поступил с вами так же, как вы со мной, но только никого не топил и не убивал. И готов хоть завтра вернуть их вам, но, естественно, не задаром.