Харон
Шрифт:
– Борисыч! Эй, Борисыч! – трубно воззвали из-за спины.
Поволоцкий обернулся. По правой лестнице поднимался, шагая через две ступеньки, незнакомец, широко распахнувший руки в медвежьем объятии, на руках поблескивали странные металлические штуки, похожие на крючья. В первое мгновение хирург его не узнал и даже отступил на шаг, больно уж крючья походили на орудия убийц из страшных баек у костра.
– Борисыч, ну ты прямо как не наш фершал, - усмехнулся незваный гость, теперь его голос показался знакомым. Поволоцкий всмотрелся в исхудавшее лицо, перечеркнутое тенями и глубокими морщинами. Пожалуй, если «уширить» его раза в два, да еще убрать седину…
– Майор… Черт побери, Захарыч! – воскликнул он в тон пришельцу, шагая навстречу.
– Не узнал, черт медицинский, - рокотал Петр Зимников, крепко обнимая хирурга и стуча его по спине своими железными лапами. – Ну что же ты, как будто и не служили вместе…
– Ну, извиняй, - оправдывался медик, отступая на шаг, всматриваясь в знакомое и одновременно чужое лицо командира. – Ты сам на себя не похож.
– Это да, - поскучнел Зимников, он поднял руки на уровень глаз и посмотрел на них, как в первый раз. Теперь стало видно, что кистей у него нет, а из рукавов свободной теплой пижамы выглядывают крючья, похожие на никелированные садовые грабельки. – Что не похож, это точно.
– Да чего же мы стоим, - спохватился Поволоцкий. – Давай-ка внутрь.
Пятигорский государственный санаторий раскинулся у горы именующейся Машук и сам носил название «Машук», обличавшее богатую фантазию какого-то чиновника. По сути это был не просто санаторий, а целый комплекс, объединивший курорт, здравницу и центр реабилитации для военных. Как способный к самообслуживанию и не нуждающийся в круглосуточном наблюдении, Александр Поволоцкий занимал однокомнатный номер с собственной кухней и санузлом. Впрочем, еды в «доме» он не держал, предпочитая столовую, зато подвесной шкафчик над столом заполняли коробочки и мешочки с разнообразными травами – хирург верил в могущество официальной медицины, но не гнушался и природными средствами. Благо, на городском рынке торговал один хитромудрый старичок, уже более полувека собиравший полезную окрестную растительность.
Забулькала вода в чайнике, критически обозрев свою кладовую, Поволоцкий выбрал банку с травяным сбором на основе мяты.
– Чайку бы?.. – почти робко попросил Зимников.
– Это лучше, - исчерпывающе и кратко просветил его хирург, щедро отсыпая в заварник пахучее «сено».
– А ведь действительно лучше, - согласился Петр Захарович к концу первой чашки. Процесс пития занял немало времени, подхватывать емкость приходилось обоими крючками, одним под донышко, другим прижимая сверху. И пить малыми глотками, с осторожностью. Поволоцкий не унижал сослуживца предложением помощи, прихлебывая свой настой мелкими глотками. Только сейчас Петр Захарович отметил, что каждое движение медик выполнял как неопытный подводник-монтажник, управляющий строительным манипулятором. Провести - зафиксировать - взять - зафиксировать - поднять - зафиксировать - приблизить - зафиксировать. Все под контролем зрения.
Только после того как Зимников допил, хирург налил еще и спросил:
– На ревиталку?
– Нет, сейчас ее уже почти не делают, слишком долго, - отозвался Зимников, постукивая металлом по столешнице. – Поставят протезы с приводом, полная замена, пока удалили все пораженные и иссеченные ткани. Буду ходить как Горыныч, с железными когтями.
– Куда потом? – спросил Поволоцкий, решив умолчать о том, что по статистике примерно в двадцати процентах случае организм отторгает витапротезы конечностей.
– А все туда же, - произнес Зимников. – После излечения – обратно, в действующие войска. А пока пишу доклады в обобщения опыта столкновений. Очень большой дефицит командных кадров, почти никому не дают отставку, даже таким как я. Быстро подштопать и в строй. А ты-то как?
Хирург проследил направление его взгляда и с невеселой ухмылкой провел ладонью по голове.
– Настоящий абрек, - протянул Зимников.
Медик всегда выделялся среди коллег бородой и шевелюрой «на грани нарушения устава». Борода осталась при нем, но вместо черной с легкой проседью гривы теперь светился отраженным светом гладко бритый череп. Сейчас хирург и в самом деле напоминал Хаджи Мурата из недавней экранизации.
– Контузия, - пояснил Поволоцкий. – Мозги на месте, но координация ушла, охлаждение головы – сразу спазм.
– Прогноз?
– «Прогноз неопределенный», - сделав зверское лицо, процитировал кого-то хирург.
– Массаж, лечебные грязи, упражнения на координацию. То есть, общеукрепляющая терапия. Травки разные пью, не могу сказать, сколько от них пользы, но вкусные, и тоже вроде как общеукрепляют. Доктор Терешин по какой-то хитрой восточной методе иголками колет, что удивительно - вроде бы эффект есть. После - комиссия, смотреть, оклемался организм или нет. Пока динамика положительная, то бишь, от перемены погоды не падаю, а просто на стенку лезу. И ложка из руки вылетает не чаще раза в три дня.
– Мдя… - протянул майор. – Невесело. Получается, мне с моими хваталками еще повезло.
– Отчасти. У тебя, если не будет отторжения, функциональность более-менее сохранится. Ну, там еще моторику откалибровать надо, но это решаемо. Приказ подписать, линию на карте провести, делать разные героические жесты – это и протезами можно. А я без тонкой координации – просто… фершал. Крючки держать [Т.е. выполнять простейшую работу при операции, собственно, держать крючки, которыми растягивают рану. На эту задачу часто ставят студентов старших курсов или, при недостатке персонала, толковых фельдшеров]
А с метеозависимостью — еще и «комнатный», про работу в поле можно забыть.
– Невесело, - повторил майор.
– Еще по кружке? – спросил Поволоцкий.
– Давай, - согласился Зимников. – Слушай, до меня, пока добирался, тут слухи доходили, ты вроде в разные инстанции какие-то предложения рассылал?..
– Было дело, - поджал губы хирург. – Никого не заинтересовало.
– О чем писал? – деловито спросил военный.
– Хоменко помнишь? – ответил вопросом на вопрос Поволоцкий.
– Ну, ты скажешь, - фыркнул Зимников. – Чтобы я своих солдат не помнил.
– Да. Он у Рюгена получил три пули в живот, но мы его вытащили. Ранение очень тяжелое, но ливер был не слишком порван, а кишечник пуст. Сдал я его в госпиталь, собрался уже уходить...
* * *
– Господин Поволоцкий! Как замечательно, что вы здесь. Этот раненый, у него очень скверно заполнена карточка. Пожалуйста, восполните пробелы.
– Давайте, выйдем на минутку... Э-э-э… Что вы с ним собрались делать? Лапаротомия через дополнительный малый разрез и местное обезболивание? При общей обширной ране… Почему местное и новый разрез, вы хотите проверить, можно ли его вообще убить?
– Простите, вы вероятно не в курсе новых веяний медицины, это простительно при вашей специализации. Местное обезболивание – по школе Вишневского, малое рассечение – для минимизации травмы. Анатомически обоснованный разрез...
– Молодой человек, я хирург аэродесантного батальона. И лечил полевых раненых, когда вы еще пешком под стол ходили. Вы работали с Вишневскими в Камеруне?
– Нет, я читал в журналах…
– Вот и не надо ссылаться на школу Вишневского, раз вы ее не проходили! Через такую замочную скважину Вишневский-старший попробовал бы удалить селезенку у ребенка, а может быть и не рискнул бы. Полное обследование кишок через такую дыру нереально!