Харон
Шрифт:
– Он, - повторил Айнштайн.
Фрикке добросовестно попытался вспомнить, о чем идет речь, и вспышка озарения промелькнула на его лице.
– Ах, да. Припоминаю… Честно говоря, - он с обезоруживающей искренностью слегка развел руками. – Я не знаю. Вы должны понимать, после того как мы с вами урегулировали все разногласия, им занималось уже другое ведомство.
– Понимаю, - произнес Айзек, все так же глядя в пустоту потухшим взором, в котором уже не осталось ни триумфа, ни уважения, лишь безмерная усталость, не тела, а души. – Если смотреть на вещи отстраненным взглядом исследователя, замысел был великолепен. Хороший, грамотный психологический расчет.
– Рад, что вы отдаете должное моим скромным способностям, - отозвался Томас. – Но в сущности, это очевидно. Если нельзя воздействовать на вас…
– Пытать меня. Называйте уж вещи своими именами, без этих недостойных реверансов.
– Если нельзя воздействовать на вас, - мягко, но непреклонно повторил Фрикке. – Следовательно, нужно использовать кого-то другого, чья жизнь и страдания были бы важны для вас, господин Айнштайн. И если нет никого, к кому вы бы испытывали искренней и крепкой привязанности, таковую следует создать.
Айзек не ответил. Перед его взором вновь вставала картина, которую профессор долго, старательно пытался забыть и думал, что преуспел в этом. Но, как оказалось, ничто не забылось, как будто произошло только вчера.
Профессор очень давно не общался с детьми, поэтому не сразу понял, что за предмет вынесла плотная женщина в безликом мундире, поставив рядом с барельефом. А когда узнал колыбель с младенцем, с минуту или даже больше не верил глазам своим, думая, что у него галлюцинации. Но к сожалению это оказалась отнюдь не иллюзия и не обман зрения. Даже сейчас ученый мог бы назвать в точности количество симпатичных синих бантов, украшающих плетеную рукоять – их было ровно пять. Ребенок крепко спал, чуть посапывая и шевеля пухлыми губами. В светло-синей пижамке он казался ангелочком с рождественской открытки, такие пару раз приносил от родственников покойный Франц.
«Мы оставим его здесь, на ваше попечение. Прислуга выполнит любое ваше указание – доставит молоко, переоденет малыша, почитает ему сказку. Все, что угодно. Пройдет месяц, полгода, год или больше – вы не узнаете, пока не придет тот самый момент. И я снова вернусь, но уже не с колыбелью. Я принесу жаровню с углями.»
Так сказал Томас Фрикке, нобиль «ягеров».
«Уберите, я ничего не стану делать!»
Так ответил Айзек, не в силах сдержать дрожь в руках. Слова застревали в онемевших губах, искажаясь до неузнаваемости, но Томас прекрасно его понял.
«Тогда он останется. Вы можете в любой момент уйти, но малыш все равно будет здесь, страдая от голода и прочих младенческих неприятностей, пока вы решитесь взять на себя заботу о нем. Или не решитесь. Видите ли, убивать людей у вас на глазах действительно бесполезно и нерационально, скорее всего, ваше сердце не выдержит раньше, чем вы перейдете порог согласия. Поэтому мы никого не будем мучить. Мы предоставим это вам. Вы можете быть стойким и несгибаемым, когда чужая жизнь в нашем распоряжении. Посмотрим, что станется, если мы передадим ее в ваши руки. Конечно, риск для вашего здоровья остается и в этом случае. Но это разумный и приемлемый риск, на который мы готовы пойти».
И, глядя в плоские невыразительные глаза Фрикке, Айзек испугался, по-настоящему испугался. Он думал, что уже изведал все степени страха и обрел иммунитет, но ошибался. То, что чувствовал сейчас профессор, нельзя назвать ни страхом, ни паникой, ни ужасом. Это было неожиданное и всепоглощающее понимание, что перед ним – не человек, а воплощенное зло. Квинтэссенция всего самого чудовищного, отвратительного и недостойного, что может создать союз природы и больной, изувеченной души. И страшнее всего оказалось осознание того, что Фрикке сам по себе – лишь один из миллионов воплощений Евгеники. Безумный лик нового государства, нового народа и его морали. Образ неодолимой силы, которой одиночка не в силах противиться.
Младенец шевельнулся, причмокнув, приоткрыл мутные глазенки. Айзек снял очки и не различал мелких деталей, но почему-то был абсолютно уверен, что глаза синего цвета, как небо в ясный солнечный день, или сияющее-чистая морская волна у каменистого берега. Профессор заплакал, с горестной безнадежностью и отчаянием, понимая, что Томас выиграл. Снова выиграл.
– Значит, вы убили и его, - подытожил Айзек. – Хотя обещали, что ребенок будет жить. И его тоже… Вынудили меня к сотрудничеству и… утилизировали? Как там у вас это называется.
– Господин профессор, - мягко укорил его Фрикке. – Вы были невнимательны. Могу лишь повторить – я не знаю. Не интересовался этим вопросом.
– Вы не предложили узнать, что с ним, - заметил Айзек. Теперь он смотрел прямо в глаза Томасу, пронзительным, твердым взором. – Просто отметили, что не знаете.
– Не предложил, - согласился Фрикке.
– Понятно… Айнштайн печально и горько усмехнулся. – Я сделал все необходимое, и теперь вы отправите меня вслед за Проппом. Но тогда к чему было вот это? – он указал рукой на проектор, а затем на белый мертвый экран.
– Считайте это знаком уважения, - ответил Томас уверенно и прямо. – Профессор Айзек Айнштайн нам больше не нужен. К сожалению, вы сами отказались от достоинства и славы, которые были вам предложены. Или достойный представитель нации, идущий в едином строю со всеми, или один из кирпичиков в фундаменте нашей силы и мощи. Третьего не дано, и вы сделали свой выбор. Но все же, ваш талант и открытия достойны того, чтобы вы увидели их зримое воплощение перед тем, как покинете нас навсегда.
– Странная этика, - усмехнулся Айзек. – Нехарактерная для банды убийц и садистов. Знать бы, какая бездна вас породила…
– Бедный, бедный профессор, - отозвался Томас после недолгого молчания. – Вы остались так ограничены, так косны в своих заблуждениях… Мы не банда, и появились не из бездны, геенны и прочих мест, куда нас так старательно отправляли противники и недоброжелатели. Вы сами дали нам возможность подняться, вы, благополучные и безразличные. Те, кто стремился к покою, застою и предсказуемости. Айзек, скажите, вас волновало, откуда берется хлеб на вашем столе? Я выбивал его из наших латифундий на Украине, и вам было безразлично, какими методами. Вы ежемесячно получали чеки от Академии и меценатов, но вам было все равно, чьим трудом добыты эти марки, и что такое «неравноценный экономический обмен». Имя вам – легион. А мы – поросль нового мира, которая взошла на трупе прежнего общества, сдохшего от яда собственной тупости, лени и безразличия ко всему, кроме собственного корыта со жратвой.
– Трупная плесень, - пробормотал Айзек. – Какая точная метафора…
– Мы честны перед собой. Нас было ничтожно мало, а наших противников невероятно много. Кто же виноват, что в конечном итоге здоровое начало победило? Евгеническая борьба, чистая природная битва, которая выводит на сцену достойных, и безжалостно выбрасывает проигравших. Мы приняли правду эволюции и не прячем за красивыми словами и определениями. И там где низшие формы человеческой природы юлили и подыскивали жалкие оправдания, мы смело и открыто назвали все сущности и явления их настоящими именами. С тех пор как Земля вращается вокруг Солнца, пока существует холод и жара, будет существовать и борьба, в том числе среди людей и народов. И мы – лучшие в этой битве.