Чтение онлайн

Что это, роман, базарная сплетня или подлинная история? Масуди и Табари единодушно верят в удивительный и трагический брак двух прекрасных влюбленных, но Ибн Халдун [69] считает, что Харун никогда бы не отдал принцессу Аббассу в жены Джафару, потомку персидских идолопоклонников, даже с целью фиктивного брака. Большинство современных историков настроено скептически. По их утверждению, источники, которые упоминают об этом эпизоде, были составлены слишком поздно, чтобы заслуживать доверия. Однако в таком случае приходится полностью отвергнуть сведения основных летописцев той эпохи — ограничимся упоминанием о Масуди и Табари. Для нас особенно неубедительно выглядит, присущей этой истории, с ее ярко выраженным характером «восточной сказки» «с моралью», наказание виновных и все невероятные подробности, которыми она обросла с течением времени. Не будем также забывать, что Аббассе было никак не меньше сорока (она была старше Хади и Харуна), и она уже дважды побывала замужем. Трудно представить себе эту женщину, уже далеко не молоденькую девушку, изобретающую уловки, одновременно наивные и изощренные, чтобы завлечь в свою постель красивого мужчину, которому, наверное, нужно было напиться до беспамятства, чтобы не узнать ее ни до, ни после. Харуну же, со своей стороны, нужно было страдать сильной близорукостью (о чем История нам не сообщает), чтобы не заметить беременности своей сестры, с которой он очень часто виделся. Или же источник этой красивой и одновременно ужасающей истории следует искать в некоем романтическом эпизоде, когда Джафар действительно ошибся. Нет ли здесь переноса от мужского к женскому [70] ?

Так каковы же были причины казни Джафара и этой ужасной трагедии, которая уже так давно трогает сердца арабов? Как утверждают, Джафар был мусульманином лишь внешне. Он строил мечети единственно ради развлечения, а чтение Корана ему ужасно надоедало. В глубине души он остался маздаистом [71] . В качестве доказательства ссылаются на то, что однажды он посоветовал Харуну ар-Рашиду, чтобы в Каабе день и ночь курились благовония, как будто бы желал превратить ее в храм огня. Вольность его мусульманских убеждений вроде бы проявлялась в терпимости, с которой он относился к Алидам, еретикам и другим противникам ортодоксального ислама. Джафар якобы приказал освободить Алида Яхью ибн Абдаллаха, поднявшего восстание в Дейлеме.

Однако это также неправдоподобно: как мы видели, разрешил эту ситуацию Фадл, и именно его Харун за это упрекал. Зато Джафар, вопреки приказу халифа, казнил другого Алида — Абдаллаха ибн Хасана. Его также обвиняли в том, что он изъял из государственной казны изрядную сумму для Абд ал-Малика ибн Салиха, принадлежавшего к роду Аббасидов, которого Харун подозревал в намерении захватить трон. Халиф, никогда не терявший бдительности, был в ярости.

Харуна раздражало богатство Джафара и его роскошный образ жизни, сопряженный с расточительством, начиная с дворца, который красавец Бармакид приказал возвести на берегу Тигра. До нас дошло несколько рассказов о том, с каким гневом халиф узнавал о роскошествах Джафара. Однажды, отправившись на охоту со своей многочисленной и блестящей свитой, Харун спросил: «Видел ли кто-нибудь свиту пышнее моей?» — «Ничто не может сравниться со свитой Джафара», ответил один из придворных… А когда процессия проходила через деревни, где виднелись великолепные сады с роскошными беседками, он спросил, кому все это принадлежит. В ответ он услышал: «Бармакидам». Тогда Харун сказал: «Мы сами себя предали, сделав все, чтобы увеличить могущество и богатство Бармакидов. Вот кто знает толк в почестях! Кто может исчислить их богатство [72] ?»

Вполне возможно, что непримиримая ненависть хаджиба Фадла ал-Раби к Джафару имела куда более решающее значение, чем все эти приступы зависти и раздражения со стороны халифа, которые, может быть, и придуманы были много лет спустя. Эти двое не переносили друг друга. Джафар был препятствием для честолюбия Фадла и знал, что тот способен на все, чтобы его уничтожить. Фадл заронил в сознание Харуна недоверие, а потом и ненависть к Джафару. Недруги Бармакидов концентрировались именно вокруг него.

Фадл ал-Раби не был единственным, кто ненавидел Джафара и Бармакидов. Спесь и роскошь красивого фаворита, его нередко презрительные манеры дорого обходились ему, питая глубокую неприязнь его недоброжелателей. В числе прочих и Зубайда никогда не испытывала симпатий к ближайшему другу халифа, который, помимо всего остального, являлся «наставником» Мамуна, блестящего соперника ее сына. Ни для кого во дворце не было секретом, что Харун ценил дарования Мамуна и подумывал поставить его перед Амином в череде наследования. Мекканские распоряжения, закрепившие за Мамуном Хорасан вместе со значительными военными силами, ничего не уладили, и беспокойство Зубайды отнюдь не улеглось — совсем напротив. Все позволяет полагать, что в течение нескольких недель до драмы она использовала свое влияние, которое всегда было огромным, в ущерб Джафару, безоговорочно преданному сопернику ее сына.

Отношения между Харуном и Фадлом ал-Бармаки были совершенно иными. Халиф ценил осведомленность старшего из Бармакидов, но не испытывал к нему особой симпатии. Дважды побывав на посту наместника Хорасана, он добился достойных восхищения успехов. Он был одинаково талантлив, командуя войсками и занимаясь политическими и административными делами, и его достижения порождали происки завистников во главе с его братом Джафаром и высшими сановниками, завидовавшими популярности, достигнутой им, несмотря на не слишком любезное обращение и нескрываемую спесь.

Фадл ал-Бармаки также выказал значительную терпимость по отношению к Алидам. Как и Джафару, ему приписывали освобождение Яхьи ибн Абдаллаха. Он также оказал неповиновение халифу, который хотел истребить Мусу ал-Касима, и спас последнего — на время, поскольку его отец Яхья в итоге предал Мусу смерти, несомненно, по приказу Харуна. Халиф также упрекал Фадла за снисходительность по отношению к другому представителю рода Али, хасаниду Ибн Табатабе. Все, что могло породить подозрения о возможном восстании, повергало Харуна, обладавшего безграничной властью, чуть ли не в панику. Фадл же, напротив, полагал, что разумнее оставить Алидов в покое, пока они не представляют настоящей опасности. Обвиненный в малодушии перед противниками халифа, нелюбимый даже собственным братом — что уж говорить о высших сановниках, не входивших в группировку Бармакидов и возглавляемых Фадлом ал-Раби, — Фадл ал-Бармаки стал первым, кого Харун освободил от его обязанностей. За ним осталась только должность наставника наследного принца Амина.

В момент, когда Харун решительным ударом положил конец «правлению» его семьи, Фадл, в основном, влачил бесцельное существование. Исполнив роль покровителя, облеченного абсолютным доверием юного халифа в первые годы его царствования, он со временем превратился в скучного ментора, а потом и помеху. Этот пожилой человек, склонный к уступкам и мирным решениям, был невыносимой обузой для халифа, обладавшего совершенно иным характером и темпераментом и способного на внезапные и часто непродуманные действия. Разве не было неизбежным то, что тревожный и завистливый монарх в конце концов его уволил? Харун, который не страдал недостатком сообразительности, разумеется, видел истинную опасность: власть незаметно перетекала из его рук в другие, а ему оставалась лишь видимость самостоятельности. Многие историки цитируют рассказ Джибрила, врача Харуна, который однажды, находясь во дворце, услышал шум. «Что там?» — спросил Харун. «Это Яхья судит за злоупотребление», — отвечал Джибрил. «Пусть Бог его благословит и наградит, — воскликнул Харун. — Он освободил меня от этого бремени и встал на мое место». Аналогична сцена повторилась несколько лет спустя, и на этот раз Харун сказал: «Пусть Бог поразит его бедствием. Он решает дела совершенно самостоятельно, ведет их вопреки моей воле и следует собственным склонностям, а не моим». Присутствовавшая при этом Зубайда добавила жару, начав яростно нападать на Яхью [73] .

Конечно же, у Яхьи не было намерения свергнуть Харуна, как его обвиняли. Но разве не мог он сам или кто-то из его сыновей или других членов семьи впоследствии оказаться замешанным в интриге с целью заменить правящего халифа другим Аббасидом или, в духе худших опасений Харуна, Алидом? Не было ли для повелителя правоверных уничтожение Бармакидов логичным и неизбежным следствием мекканских решений? Мог ли произойти раздел империи, если бы Бармакиды оставались у власти? Возможно, драму в Умре следует рассматривать в перспективе проблемы наследования, а не в контексте борьбы между иранским и арабским влиянием.

Бармакиды были выходцами из Хорасана, но буддистами, а не зороастрийцами, и непохоже, что они чересчур, или, скорее, больше, чем того требовала эпоха, способствовали распространению персидского влияния и культуры. Их толерантное отношение к Алидам — как мы знаем, арабам, а не иранцам — не имела ничего общего с их хорасанскими корнями. Кроме того, их происхождение едва ли можно было считать недостатком: колыбелью аббасидской революции был Хорасан, и хорасанцы стали самой надежной опорой режима. Обращение Бармакидов к арабской культуре было бесповоротным, хотя, как и все в то время, они сохраняли восприимчивость к иранским веяниям, от философских учений до вкуса в одежде и кулинарии. Среди упреков Харуна в их адрес никаких обвинений в «иранизме» не значилось.

Многочисленным потомкам Бармакидов выпали разные судьбы. Те, кого пощадили или кто сумел спрятаться, вернулись к нормальной жизни, когда Мамун стал халифом. Мухаммед ибн Яхья и Аббас ибн Фахд были назначены наместниками, соответственно, Басры и Хорасана. Муса был наместником Синда, впоследствии этой же провинцией управлял его сын Имран. Внук Мусы, поэт и историк по имени Абдул Хасан, являлся одним из на-димов халифа Муктадира. Среди знаменитых потомков этого рода упомянем еще и известного биографа Ибн Халликана (происходившего от Джафара и умершего в Дамаске в 1282 г.), визиря Саманидов, посла Газневи-дов, правоведа, жившего в Испании в X в. Многих людей называли ал-Бармаки, потому что они вели свой род от клиентов великой семьи. Некоторые народы (например, борамик или бормата), жившие сначала в Трипо-литании, а затем в Туате, заявляют о том, что Бармакиды были их прародителями. Наконец, Жерар де Нерваль в своем «Путешествии на Восток» подробно рассказывает о танцовщицах шаваси, которые называют себя барамикех, или бормеке, утверждают, что происходят от Бармакидов.