Хасидские рассказы
Шрифт:
Куда идти? На улице мокрый снег идет, ветер хлещет в лицо, закрадывается через дыры моего платья
Отправляюсь в синагогу.
В синагоге еще сидели люди, любящие после богослужения заглянуть в Талмуд.
Достал я тоже книгу.
И мне больше уж ничего не надо! Довольно с меня!
Как только я открыл книгу — так забыл и про Лию, и про мужа ее, изверга рода человеческого, забыл весь мир.
Кого бросил муж? Кто бежал? Кому трудно рожать?.
Ничего! Ничего! Ничего уж не знаю!
5.
Мои ученики. Кто мой учитель?
Какова награда за ученье. Притча о птице.
Дурные мысли и сомнения.
Когда я сам с усердием берусь за Талмуд, ученики мои, дети богатых родителей, никак этого понять не могут и спрашивают меня, неужели и мне еще надо учиться? И кто мой учитель?..
Глупцы! они совершенно не знают, что мир Божий — прекрасный учитель, что забота о насущном хлебе — хороший учитель! Бесконечные страдания — отличные учителя… Назойливая мысль, неотступно сверлящая мозг, «что кушать?» — совсем выдающийся учитель!
А они сами, ученики мои, и родители их — хозяева мои, тоже великолепные учителя… Ох, еще какие!
Все заставляет учиться.
Но какова награда за учение!
Открываю книгу — так нет мне равного.
Когда я открываю Талмуд, то чувствую, что небо открывается мне. Что Господь Бог в великой милости своей дал мне крылья, большие, широкие крылья! И я лечу на них. Я — орел Улетаю далеко, далека Не только за моря. Из этого мира я улетаю.
Из этого мира лжи, лести и тяжких страданий.
И я улетаю совсем в другой мир! В новый мир, мир, полный добра, только добра; в мир, где нет пузатых хозяев, где нет знати, невежественной знати; в мир, где нет денег, нет забот о хлебе насущном Там нет ни тяжело родящих матерей, ни голодных детей, не слышно женских голосов!
И там я, — бедный, больной, забитый, изголодавшийся и высохший меламед, — я, придавленный бедняк, который здесь нем, как рыба, которого здесь топчут, как червяка — там я человек, с которым считаются! И я свободен, свободна моя воля, и я могу творить! Я целые миры строю и целые миры разрушаю! И новые созидаю на их место! Новые, более красивые и лучшие миры! И я живу в них, летаю по ним. Я в раю… в истинном раю.
И понимаю, что я куда больше знаю того, что в состоянии высказать своим ученикам и даже себе самому! И я чувствую то, чего нельзя выразить словами, чего ни один глаз не видит и ни одно ухо не слышит, только в сердце это растет, там оно живет, там бьется!
«Двое ухватились за талес» — в этом тексте «двое» в моих глазах не обыкновенные люди с улицы, Рувим и Симеон, как я объясняю своим ученикам! И «талес», из-за которого они спорят, не простой талес, который можно купить у Иосель Пешее в лавке. Нет! я глубже это понимаю…
Я глотаю блестки, яркие искры, сверкающие между строками, меж словами, между буквами, душа впитывает их, как губка. Я чувствую, как пропитываюсь насквозь и проникаюсь светом, который скрыт для праведников в будущем мире.
Только бы сидеть над Талмудом! Только бы изучать его!
* * *
И то должен я вам сказать, что, когда приходится бывать в богатых домах и видеть, как они по целым ночам играют в карты, или проводят время в двусмысленных беседах или других суетных делах…
Или, когда я иду по улице, вижу сквозь открытые окна трактира, как окутанный облаком дыма сидит рабочий, пьет и говорит непристойности… Когда я вижу все это, поверьте, я вовсе не сержусь… Я их вовсе не осуждаю… Наоборот, сердце у меня сжимается от жалости к ним…
Ибо, с другой стороны, что им делать без Торы?..
Как я уже раньше сказал, я был меламедом в деревне. И ученик мой показал мне, как под конец лета птички слетаются и до наступления зимы покидают нашу страну… Я видел, как они слетаются целыми стаями и улетают далеко, далеко…
Маленькие птички не могут и не хотят здесь оставаться на время снега и морозов… В это время бедной птичке здесь не прожить… И птички это знают: они чувствуют, что идет зима, их ангел смерти приближается…
Только раз я видел, как одна маленькая птичка искалеченная, с переломленным крылышком, прыгала-скакала по холодной промокшей земле, пищала-пищала, и не могла подняться ввысь и поспевать за большими птицами…
И больно было смотреть, как бедная птичка места себе не находила; она все прыгала, прыгала, смотрела, как те, свободные птички, улетают, уносятся далеко-далеко ввысь…
И тогда то я подумал: вот на эту больную птичку похожа душа неуча!..
Летать не умеют они, невежды; крыльев у них нет, знаний нет!
Дай им знание, дай им крылья, они полетят! И они тоже полетят ввысь, в надзвездные миры.
Но им переломали крылья, и они пресмыкаются по земле, по мокрой грязи…
Сквернословят, играют в карты!
Богатый в зале, бедный в трактире.
Но вернемся к делу.
Как сказано, я сидел над Талмудом.
Мало-помалу народ разошелся. Служка вышел последним.
Мне какое дело? Я поглощен, ничего не вижу!
При свече, в теплой синагоге, за раскрытой книгой я и один не боюсь.
И я как следует увлекся и углубился!
Тора, как вам известно, похожа на море, волны захлестывают!
Они проглотить меня хотят. Но я умею плавать. Вот я опускаюсь, но затем всплываю наверх, и опять я на поверхности. Порою утихает море. Становится красиво, чисто и ясно, как небо. И душа моя купается в освежающей, оживляющей воде; скользить, как по зеркалу, с радостью, с удовольствием. И вода омывает ее, очищает ее от всех пятен мира сего.
Чистой, святой делается душа.
Но вдруг чувствую, что обожгло мне палец… и я остаюсь в темноте…
Оказывается, свечка кончилась у меня между пальцев.
А одному в темноте, мне страшно!
Большой страх напал на меня.
Когда светло, будь то днем или ночью, я не боюсь.
Тогда мне хорошо! Я вижу мир вокруг себя, я чувствую хозяина над миром. Я вижу мир, и мир видит меня; и я знаю, что я частица мира, что его хозяин — и мой хозяин, что без Его воли ни один волос не упадет с головы моей. Он не допустит, и мир сам тоже не допустит…