Хазарянка
Шрифт:
По прохождении трехгодичного контрольного срока без нареканий от кураторов, его тщания приметили вербовщики из внешнего сыска Ромейской империи.
И по завершении продолжительного собеседований и доскональной проверки биографии – на предмет поиска изъянов в родословной (а отец его был греком из Фессалии, мать же происходила из южнославянского племени велегизитов), равно явных и потаенных грешков, кои, по нарастающей, множатся со взрослением, а боле всего – с неупорядоченным вступлением в раннюю половую зрелость, чреватую искушениями и прямыми соблазнами, получил он рекомендацию для поступления в тот питомник из перспективной молоди с неординарными наклонностями для подготовки будущих ромейских сходников. А пройдя жернова мандатной комиссии, добился высоких показателей в специальных тестах…
– Уж и не чаял я, что отзовешься на мой призыв. Рад, сердечно рад! Ведь приглянулся ты мне еще при первой нашей встрече, даже издали, – начал меняла ладить свои подходцы, расцветая все шире с каждой молвленной фразой.
«С чего бы вдруг я приглянулся ему с первой же встречи, да еще издали? Что за прыть? Не из срамцов ли сей, коим отвратен женский пол? – разом насторожился Веденей.
Впрочем, Глот, мигом уловив те сумления, сразу и прояснил:
– Ведь издалека было видно, что премудр ты, и можно заводить с тобой любые дела – явные и неявные. А редкостны таковые вятичи в наших краях! Посему и решил познакомиться поближе. Вдруг и друзьями станем?
«Задружиться с менялой? Западло сие для мя, героя и ухаря! Да и знакомцы мои осудят, сочтя за бесчестье, а с ними и прелестницы», – живо рассудил былой убивец с кистенем, ноне вельми дороживший своей морально-деловой репутацией.
А Глот и тут уловил! И открылся – с явным душевным надрывом, не утаивая горечи в скорбящем его сердце, израненном моральным несовершенством вблизи и поодаль:
– Да, меняла я! И подвергаюсь за то неправедным поношениям! А и отец мой покойный, вятич из самых корневых, менялой был, и многих от разора выручил, ибо милосерден был, оставаясь лишь с малой прибылью…
Ведаю: есть среди главнейших богатеев и те, кои презирают наше благородное ремесло, купаясь в злате, доставшемуся им по наследству. Однако твердо верую: благостно оно, иным промыслам на зависть! И ведет к преуспеванию тех, кто обращается за ссудами на вельми щадящих условиях, кои никогда не представили б в иных пределах, не бая уже о презренном Киеве.
Ясно, что сим милосердием мы наделяем лишь самых добродетельных, кои пробиваются наверх собственными трудами. Взгляни в самого себя! Купаешься ли ты в злате, доставшемся от отца с матерью?
«Ежели б! При отце с матерью, погрязшими в безделье и лености, токмо и умея, что зачинать да рожать без счета, радовался я и каше на воде из сорного зерна, а о гороховой и не мечтал!» – с горечью припомнил Веденей.
– Однако не утаю, что не уважаем мы промотавших свое нажитое, пущай и честным трудом, вроде твоего Горазда, у коего, наслышан я, ты в подручных ходишь, – ловко подвел матерый сходник от ромеев к желаемой теме. – Остерегись! Идет он на дно, и тя утянет!
– Да что несешь ты! Не подручный я, а сам по себе! – вскинулся названый подручный.
– Не возбуждайся столь! И не роняй себя гневом на неудачника Горазда! Ему уж ничем не помочь. Ведь и последний терем мне продал, еще и прогулочный челн! – присоветовал меняла-нелегал, резво переводя стрелки магистральных мыслей своего гостя.
Веденей – натурально опешил от услышанного. Ибо не ожидал он, что его наставник и благодетель скатится, бая по-современному, ниже уровня ливневой канализации.
– Зрю: не ведал ты о сей печали, – лицемерно молвил недостойный Глот, заочно издеваясь над тем, коего сам и облапошил. – Погодь. Закроюсь изнутри, дабы никто не помешал нам, и растолкую.
И задвинув засов – в знак обозначения особливой секретности и запредельной доверительности, продолжил он охулки на Горазда, утаив, что заполучил его последний терем всего за треть цены, а прогулочный челн лишь за половину от реальной стоимости. Зато не преминул упомянуть об одолжении для злосчастного экс-владельца: дескать, разрешил тому дармовое проживание в бывшем его жилье до первого листопада – с правом свободного пользования отхожим местом на заднем дворе. А выдал сие за благодеяние!
Как тут не повторить вслед за Цицероном (либо за Катоном Старшим, ведь авторство порой приписывают и ему): «О времена, о нравы!». А не оспоришь, что времена и нравы отнюдь не стали пристойнее за последующую тыщу лет…
IV
Человечество устроено так, что изрядная часть его обожает зариться на чужое, отнюдь не гнушаясь прямыми экспроприациями – нередко и с убиениями. Се образовалось еще в первобытнообщинном строе, протянулось до наших дней и никогда не пресечется впредь.
А посему, исходя из неизменной психологии «царей природы» на всем временном протяжении их, совершенно закономерно, что с появлением водных перевозок, сразу же объявились речные, а дале и морские стервятники, коих по завершении Средневековья и с началом Нового времени начали прозывать пиратами. И повелось, что аналогично стали обозначаться и предшественники их из прежних веков.
Так и обрели широкое применение термины, типа «финикийских пиратов», «киликийских пиратов», «пиратов Древнего Рима», «ирландских пиратов», «скандинавских пиратов» (викингов), «греческих пиратов» (маниотов), «древнерусских пиратов» (ушкуйников), «запорожских пиратов» и даже «пиратов Стеньки Разина». По преимуществу, оные представляли отнюдь не закабаленный люд, либо беглых ожесточившихся рабов, ударившихся в разбой из чувства социального протеста, что по наивности предполагают иные, а юридически свободных людей без тормозов нравственности.
Понятно, что их окружал ореол исключительности из ряда вон, выражавшейся в полном отсутствии моральных ограничителей и демонстративном пренебрежении традиционными ценностями, понеже широкая общественность всех времен всегда неровно дышит, уведомляясь о криминальном, а особливо том, что сопряжено со смертями, ведь известно: чужая кровь – не родная. А ежели штатный убивец еще и хорош собой, точно в киношке «Мистер и миссис Смит», не бая уже о штатной киллерше оттуда же, разнополая публика легко простит и ему, и ей всякое число трупов.
Со временем у европейских «джентльменов удачи» появился даже свой кодекс чести, включавший целый ряд статей. К примеру, каждый из членов команды имел право подавать свой голос в важных случаях; каждый имел равные со всеми права на захваченные съестные припасы и крепкие напитки, и мог распоряжаться ими по собственному усмотрению – включая продажу их; во избежание ревности и ссор на корабле не разрешалось держать ни женщин, ни мальчиков.
Однако в жарком июне-1020 даже самые креативные из тогдашних морских татей еще не додумались до всякого рода кодексов. И на замеченных Нечаем галерах – со злонамеренным арабским экипажем и аналогичным персидским, царила диктатура капитанов без каких-либо вольностей супротив них. Поелику провинившихся ждала токмо «высшая мера», исключавшая смягчение наказания, ведь не было у галерников судов присяжных, не допускались к ним правозащитники, а пред вынесением сурового приговора без права на обжалование не рассматривались ссылки на дурное влияние улицы в детстве.