Чтение онлайн

…и в суд подать можно, за оскорбление чести и достоинства…

Но Себастьян только представил этот процесс, который, вне всяких сомнений, привлечет внимание общества, как ему стало дурно.

…а ведь решат, что он исчез из-за скандала…

…и отец, выходит, поверил…

…впрочем, Себастьян Вевельский никогда-то не был с отцом близок, слишком уж иным уродился, о чем князь Вевельский не забывал напоминать. И если поначалу Себастьян маялся от этакой нелюбви человека родного, то история с Познаньским душегубом многое прояснила.

…а матушка, надо же, приняла. Обидно, что поверила, но радостно, что приняла… и Бонифаций Сигизмундович, стало быть, с нею… он добрый человек, и матушке давно следовало бы решиться, не слушать адвоката, пусть и распинается он о правах княгини Вевельской, но ясно же, что не вернет отец потраченного приданого, и не уступит ни пяди с сохранившихся наследных земель… да разве ж в землях дело? Уехала бы домой, устроилась бы в родной пансион наставницей, зажила бы спокойно с Бонифацием Сигизмундовичем, который любит ее по-настоящему, тихой преданной любовью. И Себастьян порой завидовал этой его способности, за собой ее не замечая.

Ему-то самому все игрой виделось.

И вот, доигрался.

Следующий визитер, весьма неожиданного свойства, появился ближе к ужину, когда Себастьян, уже почти успокоившись, вернулся к делу. Внешность менять получалось легко, амулет Аврелия Яковлевича прижился и работал исправно, облик закрепляя.

Семнадцать часов беспрерывной работы…

…ночевать конкурсантки будут в отдельных покоях, а потому Себастьяну никто не помешает восстанавливаться.

До отъезда — два дня осталось, и за это время надобно успеть озаботиться гардеробом, который не вызовет подозрения, заучить биографию панночки Тианы, от души дополненную Евстафием Елисеевичем, поручить любимую опунцию заботам панны Вельгельмины, а заодно уж разослать знакомым визитные карточки с известием об отъезде…

…и надо полагать, отъезд этот в свете последних новостей будет воспринят весьма однозначно.

Проклятье!

Не имея иного способа раздражение выместить, Себастьян пнул массивный шифоньер, украшенный резьбою, и естественно, ушиб палец, поскольку домашние тапочки, подаренные панной Вельгельминой на Зимние праздники, были приятно мягки и для пинания мебели не годились.

— Чтоб тебя… — Себастьян сел на пол и, согнувшись, подул на палец. Не то, чтобы было так уж больно, скорее по-детски обидно.

И обида эта вызывала иррациональное желание поплакать.

Прежде такого Себастьян за собой не замечал.

Чем больше он сидел, тем сильнее становилось желание. На глаз навернулись слезы, а в груди пообжилась преогромная обида на весь мир сразу. К тому же опять потянуло на стихи, что являлось приметой величайшего душевного волнения.

— Я сижу на полу… — Себастьян почесал голую пятку. — Опустивши очи долу… вижу, таракана…

Он задумался, всерьез подыскивая рифму, оттого и не услышал, как открылась дверь. Этот гость, как и в прежние времена не давал себе труда стучать.

— Хандришь, небось? — раздалось над головой, спугнув и таракана, рифму, которая почти уже нашлась…

Рифму стало жаль, едва ли не до слез.

— Ну… здравствуй что ли… — Лихо произнес это как-то неуверенно.

— Здравствуй, — ответил Себастьян, не зная, что еще сказать.

Тихо стало.

Слышно, как тикают старые каминные часы панны Вильгельмины.

— Вернулся, значит?

Бессмысленный вопрос, но Лихо отвечает.

— Вернулся…

— Надолго?

— Похоже, что на совсем… а у тебя ничего-то не изменилось.

— Занавески новые, — дурацкий разговор и не о том надобно бы сказать.

— Занавески? Это да… раньше вроде зеленые были, — Лихо занавески потрогал, убеждаясь, что нынешние и вправду другие, светлые и еще в полоску.

— Точно. Зеленые. Темные такие… ими еще руки вытирать удобно было…

Младший изменился. Оно и понятно, десять лет все-таки… заматерел. И форма ему к лицу, хоть и видно, что не новая… и не королевского дворцового полка… отец злился, но ровно до первого перевода… и бесполезно было писать Лихо, что деньги эти — капля в море долгов… уходят, чтобы одни погасить, но делают другие.

И не только отец.

А Себастьян все равно писал.

Что Лихо с письмами делал? В камин отправлял?

Хоть погрелся…

…и коня вернул…

…гордый.

Бестолочь.

— Руки, значит… — пробормотал Лихо, озираясь.

Движения стали другими. Мягче. Экономней.

А черты лица обрели характерную резкость, которую Себастьян помнил по дедовым портретам…

— Руки, это хорошо… — Лихо прошелся по комнате и, остановившись у старинного шифоньера, солидного, с медными накладками и пухлыми младенческими физиономиями на крылатых медальонах слоновой кости, решительно распахнул дверцы.

Братец всегда отличался своеобразными представлениями о методах получения информации. И приятно было осознавать, что за годы службы его ничего-то не изменилось. А неприятно, что из шифоньера, дразня и насмехаясь, выглядывало чесучевое платье…

Себастьян лишь крякнул.

Лихо же, вытащив платье — надобно было бы в чистку отдать, а то весь подол, пока доехали, изгваздался — спросил дрогнувшим голосом:

— Чье?

— Мое, — признался Себастьян, голову опустив.

И Лихославов перстенек подтвердил, что сказана была чистая правда.

— Твое… выходит, зря я человеку нос сломал… — Лихо провел ладонью по подолу и, вздохнув, платье вернул к иным, более мужским нарядом. К счастью, в ящик с бельем, где лежали преочаровательные панталоны и пара шелковых чулок с кружевными подвязочками, он лезть не стал. — И челюсть тоже…

— Одному, что ли?

— Разным…

Но руку подал, помогая подняться.

— Я ж уверен был, что вранье все… — братец выглядел донельзя огорченным, и Себастьяну стало вдруг стыдно. А еще прежняя обида очнулась.

Нет, «Охальник», конечно, поспешил с выводами, но… разве ж это повод, чтобы от Себастьяна отказываться, как то отец сделал?

— Тебя… гм… склонили, да? — с надеждой поинтересовался Лихослав. — Заставили?

— Нет. Я сам… добровольно…

Лихо молчал, разглядывая исподлобья.

И Себастьян взгляда не отвел.

…что-то не то…

…не так…

…не правильно… Лихо изменился, что логично, но… черты лица?

Иное.

Мелочь какая-то, пустяшная, но мешавшая сосредоточиться.