Чтение онлайн

Увидев меня, Эрнест заулыбался и жестом попросил меня помочь ему выбраться из глубокого кресла.

– Я как будто со дна океана поднимаюсь, – сказал он, вылезая из кресла с моей помощью.

– Как вы, папа? – спросил я и добавил: – Только честно.

Это было его любимое выражение.

– Правое плечо вывихнуто, почка разорвана, – начал перечислять он, – спина сплошной ожог, живот, лицо, рука – особенно рука – чуть не в уголь превратились, уж очень весело горел этот самый «Де Хэвилленд». Легкие обожгло дымом. Идемте, представлю вам доказательства в цвете.

И он повел меня в ванную. На столике в углу между ванной и раковиной стояло несколько флаконов с мочой. Эрнест взял один из них и показал на свет темную жидкость.

– Два дня не мог помочиться, что-то там забилось почечными клетками. Поглядите – сплошь какие-то ошметки плавают. Цвет жуткий. Похоже на сливовый сок. Мне здорово помог корабельный доктор, когда я плыл сюда из Африки. Дал какого-то лекарства для почек, срезал с ожогов омертвевшую ткань. Классный врач. Сказал, что я должен был умереть после такого крушения. И, может быть, еще умру, сказал. Посадил меня на строжайшую диету. Признаюсь как на духу, когда «Де Хэвилленд» рухнул и загорелся, я всерьез струхнул, что вы потеряли своего партнера по фонду для ставок. Я сидел сзади, Мэри впереди с пилотом Рэем Маршем. Они-то сразу выбрались, а металлическую дверь в хвосте мало того что перекосило и заклинило, так она еще начала плавиться в огне. Дым, я задыхаюсь, вышибить бы дверь, да я зажат, как в тисках, не размахнешься. И вот тут, в эту минуту я почувствовал: всё, мне крышка. Я и раньше бывал на волосок от смерти: врезался ночью в Лондоне в водонапорную башню во время затемнения – машина всмятку, раскроил себе череп. А аварии в Айдахо, сколько костей я себе там переломал. А прямое попадание в окопе в Фоссальте… Да мало ли. Но я всегда знал, что выкарабкаюсь, пусть эта сука с косой сколько угодно скалится, но сейчас, запаянный в этой консервной банке и поджариваемый на огне, я подумал: всё, конец, меня распяли на кресте и запалили подо мной костер, и все же, сам не знаю как, подобрался к двери, которую перекосило и заклинило, налег на нее здоровым плечом и головой, она приоткрылась, и я протиснулся наружу.

Мы стояли и беспомощно смотрели, как горит «Де Хэвилленд». Моя одежда дымилась. Я сделал несколько наблюдений научного характера, которые могли бы заинтересовать адептов питейного культа. Сначала я услышал четыре негромких хлопка и заключил, что их произвели четыре бутылки пива «Карлсберг». Потом раздался хлопок поосновательней, и я отнес его на счет бутылки «Гранд-МакНиш». Но по-настоящему мощный взрыв прогремел, когда разорвался «Гордонс». Бутылка была еще не распечатана, да еще и с металлическим колпачком. «Гранд-МакНиш» мы уже открыли и ополовинили, зато «Гордонс» – 'eclat [5] .

Эрнест вернулся к креслу и налил два бокала шампанского из бутылки, которая стояла на столике в серебряном ведерке со льдом. Сказал, что после чтения некрологов почувствовал себя лучше, а теперь еще поделился со мной, и я знаю, что дела его дрянь… Словом, он всегда придерживал на черный день какие-то сюжеты: мало ли что, вдруг испишется, тогда они его выручат… Но сейчас ему так плохо, порой кажется, что ничего не успеет, зря все это берёг, и потому расскажет мне хоть что-то, пусть хоть кто-то узнает, если ему самому так и не удастся написать. Например, сто дней. Спросил, знал ли я про сто дней. Я ответил, что нет, не знал.

– Не хочу нагонять мрак, но согласитесь, каждый раз, когда мы хотим что-то застраховать, мы думаем о смерти. Вы все еще делаете записи?

Я ответил, что веду и что мой диктофон при мне.

– А при мне мой. Мы в отличной форме.

Эрнест заказал нам ужин в столовой «Палаццо Гритти», где некогда сиживал за трапезой сам дож Андреа Гритти, однако сказал, что чувствует себя полной развалиной и в таком состоянии выходить на люди нельзя, а потому решил ужинать в номере. Он велел принести себе телячью печенку (fegato alla Veneziana), она-де очень хорошо восстанавливает силы, и еще бутылку «Вальполичелла Супериоре», попросил официанта разлить вино прямо из бутылки, сказал, что итальянское красное вино будет хорошо и без насыщения кислородом.

– Этих премудростей в искусстве пития я набрался от Фицджеральда.

– Вы многим обязаны Фицджеральду, так ведь? – отозвался я.

– Я ему, а он мне, – сказал Эрнест. – Познакомился с ним в свой первый приезд в Париж, в «Гинго-баре». Подошел и представился. Кто он, я, конечно, знал. Читал его рассказы в «Сэтэди ивнинг пост», его «Алмазная гора» [6] – сильнейшая штука. Скотт любил «Ритц», у него в центре бара был свой любимый столик. Иногда он приглашал меня выпить с ним, и мне приходилось облачаться в свой старый вельветовый пиджак и завязывать свой единственный галстук, который до того скрутился, что впору бутылки открывать. С другими писателями, которые в то время жили в Париже, Скотт дружбу не водил – ни с Эзрой Паундом, ни с Дос Пассосом, ни с Арчибальдом Маклишем, но меня он, можно сказать, опекал и наставлял. Скотту было под тридцать, и он считал, что пора ставить крест на своей жизни, а меня, как мне кажется, представлял возможным продолжателем своей традиции, хотя я не понимал почему, ведь его «Прекрасные и обреченные» и только что опубликованный «Великий Гэтсби» принесли ему громкую славу. Фицджеральд попросил меня показать ему несколько моих рассказов, хотя их отвергли все до единого журналы, куда я их приносил.

Мне было неловко показывать рассказы такому знаменитому писателю, но Скотт их прочитал и сказал, что «Пятьдесят тысяч» – отличная вещь, но первую страницу лучше убрать и начать со второй, так рассказ станет более полнокровным. Я подумал и согласился – да, начало должно быть резким, энергичным. Скотт сказал, что пошлет рассказ своему редактору, Максу Перкинсу, в издательство «Скрибнер», если я не возражаю. Он уже написал ему обо мне и попросил прочесть мой рассказ. Скотт подарил мне свою новую книгу, роман «Великий Гэтсби», сказал, надеется, что мне понравится.

Роман мне не просто понравился, это было лучшее из всего, что я читал в последнее время, и я сказал об этом Скотту. Он уже был знаменитый писатель, а мне еще предстояло добиваться признания, и все же мы с самого начала почувствовали тяготение друг к другу, что-то похожее на братское чувство, ощущение, что мы имеем право вмешиваться в жизнь друг друга, ограждать от промахов и ошибок.

Максу Перкинсу понравились «Пятьдесят тысяч», и он помог мне опубликовать рассказ в «Атлантик мансли», где мне заплатили царский гонорар – триста пятьдесят долларов. На них мы купили зимнюю обувь для Хэдли и стали постоянными покупателями в boucherie [7] .

Скотт захотел познакомить нас с Зельдой и пригласил на обед к себе домой, в темную, мрачную, неуютную квартиру на улице Тильзит. Зельда нас с Хэдли очень удивила, она без конца вмешивалась в разговор, неуместно и некстати вставляя свои собственные замечания. Например, что Скотт очень много времени посвящает своей работе, но у нее это вызывало не понимание и поддержку, а обиду, она ревновала его к письменному столу, как к коварной любовнице.

Скотт познакомил меня с приятелями из своей компании, такими же любителями разгульных приключений, как и он сам. Одной из самых популярных фигур в этом обществе была леди Дафф Твисден, классическая героиня английского романа, которая сбилась с пути. Внешность у нее была экстравагантная, шик тоже экстравагантный, а уж язык и способность поглощать спиртное и вовсе сверхэкстравагантны. На уложенных гладкими волнами белокурых волосах – мужская шляпа набекрень, твидовый костюм мужского покроя, и при этом она почему-то нравилась мужчинам. Жила леди Дафф отдельно от мужа, сэра Роджера Томаса Твисдена, десятого баронета и, как она утверждала, солдафона и садиста. Он-де постоянно ее унижал на людях, глумился над ее внешностью, над ее родными, над ее умственными способностями, считал глупой курицей и невеждой. Говорил, что у него никогда не будет от нее наследника, что он сам не понимает, зачем на ней женился, и никогда с ней не спал. Ни единого раза. А развода все равно не давал. Напивался как свинья в своем огромном поместье, закатывал грандиозные приемы, гостей в роли хозяйки принимали каждый раз разные женщины, а он заявлял, что не знает, где она находится, и вообще, есть она на свете или нет. Но ей плевать, говорила Дафф, она ежемесячно получает от него денежное содержание, хотя на месяц ей его и не хватает. Это обидно и унизительно, зато ее обожают Гарольд и Пэт, ей их обожание необходимо, говорила она, к тому же они восполняют недостающие средства.

Я спросил Эрнеста, кто такие Гарольд и Пэт, и он объяснил, что Гарольд Либ был из очень богатой семьи, которая жила в Нью-Йорке, выпускник Принстона, выступал за университет в команде боксеров и борцов. Имел литературные склонности, даже основал в Париже журнальчик, который назвал «Метла». Был до одержимости влюблен в Дафф и жутко ревновал ее к Пэту, с которым та проводила половину выходных, чередуя его с Гарольдом.

Пэт Гатри, десятиюродный кузен Дафф, был на редкость вредный субъект, почти всегда в подпитии, рассказал Эрнест, он регулярно поддерживал Дафф из тех денег, что ему присылали из дома.

Эта троица была неразлучна, рассказывал Эрнест, несмотря на то что Пэт и Гарольд постоянно грызлись.

– Они частенько приглашали меня с собой, когда я заканчивал писать. А писал я по утрам или на столике в «Клозери де Лила» [8] – это было очень хорошее кафе рядом с нашим домом, – или в комнатенке, которую снимал в старой гостинице, на шестом этаже без лифта, а потом встречался с ними в кафе «Селект» – они любили проводить там время. Фицджеральд иногда приглашал эту троицу и нас с Хэдли поужинать, а однажды пригласил еще двух сестер, Паулину и Джинни Пфайфер.