Чтение онлайн

Но на самом деле в кармане была всего одна. Я распечатаю ее дома. Не спеша, наслаждаясь моментом. Хоть бы вкладыш новый оказался, а то в последнее время они там пихают одни и те же. Как будто во всем блоке все машины одинаковые.

И еще я загадал: какая машина будет там — такая и у меня появится, когда я вырасту и пойду работать.

На улице моросил снег. Куртка быстро покрылась ледяной коркой, в складках материи скопилось хрупкое крошево рыхлых льдинок. В троллейбусе все стаяло, образовались лужицы. А пока дошел до подъезда — снова замерзло.

У двери мерз щенок, белый, с черно-рыжими пятнами. Сырая шерсть смерзлась в сосульки. Я обошел его, поскользнулся на ледяном пятачке и со всего размаха пребольно ударился копчиком о порог.

— Сволочь собачья! Из-за тебя все, — пинком отбросил завизжавшего зверька в снег, — расселся тут.

Животное беспомощно растопырило лапы, пытаясь подняться. Боль и обида от несправедливости охватила меня. Я подбежал к щенку и ударил его пяткой по голове. Из-под ноги он нелепо задергал лапами, его визг разозлил меня еще больше.

— Сдохни, отродье!

Я схватил обмякшее мокрое тело, вытащил из куртки шнурок и соорудил петлю. Свободный конец привязал к дереву, петлю накинул щенку на шею. Сладкая, непонятная дрожь пробежала в груди. Сейчас он умрет. И он этого еще не знает. Зато знаю я. И я буду его убивать.

— Ты, жалкое и бессмысленное отродье…

Петля захлестнулась не сразу, так что пришлось ее подтянуть у шеи. Щенок зажмурил глаза, некоторое время вздергивал лапами, но не скулил. А мне наоборот — хотелось, чтоб он визжал, тяфкал, хрипел… Но он принял смерть молча. Я стоял и с интересом рассматривал живое существо, которое только что сам убил. Я захотел — и отнял у него жизнь. Как судьба, как бог. Пятнадцать минут назад он чувствовал голод, холод и дрожал, а теперь не чувствует совсем ничего, ему ничего не нужно. Так что в какой-то мере я явился для него спасителем. Все равно замерз бы или растерзали взрослые собаки.

А ведь с людьми так же — осенило меня. Они постоянно страдают, терзаются, бедствуют. Но не у каждого хватит сил прекратить эти мучения. Значит, найдись тот, кто ходил и убивал бомжей, нищих, алкашей, наркоманов, — он оказал бы им величайшую услугу. Заодно и обществу. Как на самом деле все просто. Почему же никто не додумался до этого? В каждом городе открыть расстрельную фирму, которая станет заниматься этим. Некоторые, совсем опустившиеся, граждане, уверен, сами пришли бы туда. Расстреливаться.

Вытянутое тельце щенка покачивалось на усиливавшемся ветру. Стало еще холоднее. Я пошел было домой, но спохватился, вернулся и снял трупик с ветки: вдруг кто-нибудь заметит.

Дома все то же. Скучный белый день, тарахтит холодильник на кухне, сливается вода в туалете, мама спит на диване. Чтобы ее не будить, на цыпочках прошел в свою комнату. Почти с ненавистью посмотрел на свой заваленный тетрадями и книгами стол. Как же скучно жить!

Вспомнил про жвачку, достал из кармана и повертел. Не было абсолютно никакого предвкушения, как прежде. Из головы не выходил повешенный щенок. Холодильник затих. Я начал отколупывать обертку. Показался розовый брикетик. Я отложил его в сторону и стал развертывать вкладыш. И уже по отпечатку на обороте понял: опять не повезло, есть такой. Bugatti, серебристый. Некрасивый и пузатый. Триста двадцать выжимает. Мы даже иногда соревновались вот так по вкладышам: у кого скоростнее машина, будто это была наша личная техника, а не всего лишь на вкладыше от жвачки.

— А у меня больше жмет! Моя твою обгонит.

— А моя твою по грязи обгонит.

— Зато моя вон какая, а у тебя вон какая!

Я оторвался от вкладыша и остановил взгляд на комнате. Нет, я не посмотрел на нее новыми глазами и не увидел ничего нового. Напротив, до ломоты в висках — одно и то же, одно и то же. Идет этот длинный, скучный день и будет продолжаться до вечера, когда нужно будет включать электричество и место скуке уступит щемящая тоска — по чему-то неясному, тому, что могло бы произойти, но так и не свершилось. И теперь уж не случится никогда. И среди этих скучных надвинутых стен не будет никаких перемен. Остается только набраться терпения и ждать. Должно быть, что-нибудь произойдет, но не теперь, не в данный момент и не завтра. Завтра просто начнется новый день — точно такой же, как и вчера, как сегодня…

Но, в конце концов, чего осталось ожидать от этой жизни, которая, как утверждают многие, для меня только началась, в которой, по их же словам, «все впереди». Наверное, не видеомагнитофон и даже не компьютер. Это все хочется прямо сейчас, чтобы не упустить момента, когда можно сесть и насладиться игрой, пока еще имеется вкус к игре; и посмотреть «Двойной удар» — пока хочется посмотреть. Потом, гораздо позднее, уверен — все это у меня будет, все случится. Но захочется ли?

В самом деле, неужели мне когда-то будет тридцать лет? Я прожил уже половину этого срока, при этом добрую половину не помню. А впереди нужно будет прожить еще столько же и все помнить, и постоянно быть — внутри каждого часа, каждого дня. Так неужели же наступит тот День рождения, когда кто-нибудь поздравит меня с — тридцатилетием? Это же практически конец молодости, нужно будет подводить итоги и начинать совсем иную, «настоящую взрослую» жизнь. Иметь машину, квартиру, выбиться в начальники. И это будет? И я стану им, этим скучным и властным начальником? И буду заботиться о заводе, о поставках, подвозах, продажах… Скучно, Господи, как же скучно! И одновременно страшно. Многое из того, что я хочу теперь — уверен — тогда покажется никчемным и наивным. Как сейчас не хочет понять мама моего желания купить «видак», так, должно быть, и я тогда буду равнодушен не только к Ван Дамму, но и ко многим интересным вещам вообще. Какая же скучная, бесцветная жизнь — такая же, как этот день, — ожидает впереди. И что тогда будет интересовать? Неужто лишь доходы, проценты, сырье…

И дети. Они у меня будут? Вовсе не могу себе это представить.

А семья, жена?

Любовь красочна и ярка только теперь, когда боишься подойти к ней, когда ловишь каждую улыбку и каждый случайный взгляд. А тогда — тогда нужно будет жениться. Любовь, наверное, может случиться и тогда, но отчего-то кажется, что это будет такое же бесцветное и запоздалое чувство, как и вся жизнь, которую я опоздал жить. У меня нет и не будет ничего, что я хотел бы иметь сейчас, что раскрасило бы сегодняшний бледный день.

И в который раз я не мог постигнуть всей несправедливости, по которой мои же ровесники — одни играют в приставку, другие катаются с отцом на машине или всей семьей просто идут по магазинам, третьи принесли от друга кассету с новым фильмом… Вместо этого, я вынужден сидеть посреди бесцветного дня и слушать, как храпит на диване мама. Ей уже ничего не надо, ничего не хочется. Она измотана, раздражительна и скучна. И ей не поведаешь о своих мыслях, не поделишься переживаниями, не посоветуешься в трудной ситуации, не обсудишь фильм. И уж конечно никогда не доказать, как важно мне именно теперь подержать в руках джойстик от приставки. Потому что потом — потом это будет просто не интересно. Я никогда не переживу радость от покупки видеомагнитофона, от выбора нового фильма… То, что случится гораздо позже, станет лишь блеклой тенью всего яркого, что могло бы произойти сегодня, но так и не произошло.

И оставалось лишь — смотреть на вкладыш на столе и перегонять туда-сюда кусочек сладковатой резины во рту.

Bugatti, серебристый. Триста двадцать километров в час.

Но все проходит. Остался в далеком прошлом и тот бесцветный, скучный день. Не знаю, почему, но потом я частенько вспоминал его, именно момент, когда сидел на стуле и рассматривал раскрытый вкладыш. Временами хотелось вернуться назад, чтобы с той секунды пережить жизнь заново; где-то поступить совсем иначе, чем поступил; что-то совершить, чего не было совершено, или, напротив, не делать того, что было сделано. Отчего-то казалось, что в той самой секунде и находилась узловая точка всей моей дальнейшей жизни. Хотя — день как день стоял, многие подобные дни были прожиты как до, так и после. И тем не менее, и тем не менее…

В последние месяцы школы никак не мог решить, куда же пойти учиться дальше. Из нашего класса все уже определились. По крайней мере, те, у кого я интересовался. В основном, на юридические. На экономические шли еще.

— Сейчас не юристы нужны, а аферисты, — пробурчала мама, услышав о моем желании, — а ты подумал, где я деньги для тебя возьму? Совсем мать не жалеешь. Мать губы-зубы испекает на работе, а ты кровь мою пить до конца надумал. Я уже высохла и измоталась с тобой вся, у меня вон и грудей уже давно нет, а тут тебя еще тянуть.