Химеры просыпаются ночью
Шрифт:
Через три года им показалось, что они, наконец-то, почувствовали прикосновение этого ветерка.
А еще через три месяца работа снова уперлась в стену.
Руководство института категорично поставило условие: либо конкретные результаты в скором времени, либо нечего больше оттягивать средства на «столь сомнительное занятие». И тут Митин, в качестве бреда, предложил вернуться к электромагнитному облучению, но — теперь помещать образцы в ферритовые чашки. Терять было нечего, решили попробовать и сделали спецзаказ на несколько ферритовых сосудов. Когда же расшифровали результаты первых экспериментов, то были просто ошарашены: клетки хоть по-прежнему и делились бесконтрольно, все же общая тенденция нарушилась, а это означало, что нить снова нащупана. Правда, как связать прежнее свежее дуновение и ферриты Митина, никто не знал. Но все понимали: копать следует именно здесь.
Между собой новые сосуды прозвали чашками Митина.
— Ну что ж, — улыбался тот, — есть чашки Петри, так почему бы не быть и чашкам Митина.
Тем не менее, и после нескольких недель поисков до одури, до состояния мозгового оцепенения, продвижений — не было.
И тут рванула Зона.
Слухов ходило множество, самых разнообразных. В итоге большинство склонилось к более привычной версии: произошел самопроизвольный взрыв реактора, не выдержало Укрытие на ЧАЭС… Эту же тему усиленно муссировала и пресса. Но Митин — даже по тем немногочисленным и часто противоречивым свидетельствам, что просачивались сквозь глухую завесу секретности, — понял: Четвертый энергоблок на этот раз не при чем. Да и сам взрыв, судя по всему, произошел не на станции, а в нескольких километрах от нее. Впрочем, углубляться в эту тему он не собирался: своих дел хватало. Тем временем, вести с Украины стали поступать тревожные. Правительство ввело войска в прежнюю Зону отчуждения, была произведена повторная дезактивация некоторых объектов. А потом и вовсе выведены все гражданские лица, включая уцелевший обслуживающий персонал, что все это время томился в ожидании на приграничных КПП.
А потом поползли слухи о стремительных мутациях, аномальных образованиях, не известных доселе науке… Многие коллеги, инстинктом почуяв гранты, гонорары и открытия, записывались в исследовательский состав. Что-то подсказывало Митину, что спешить с этим не стоит. К тому же, работа над поиском лекарства снова прочно застыла на мертвой точке. Сказывалось урезание и без того нищенского финансирования, катастрофический недостаток людей, оборудования…
Первым не выдержал сам Мартинсон. Объявил всем, что скоро отбывает в Зону. Митин прекрасно понимал коллегу, но простить такого поступка — не мог. Руководитель группы покидает ее, предает свое дело, своих соратников — иначе Митин расценить поведение Мартинсона и не мог.
— Зона — тот же рак, — будто извиняясь, пытался объяснить Мартинсон, — да и мутации там, судя по всему, полезные для нашего дела, деление тканей по схожей схеме происходят, быть может, именно это и даст тот самый толчок… который…
Митин изобразил на доске примитивную схему, стал нудно раскрывать ее, ощущая почти ненависть к пестрой студенческой аудитории. Добро бы, не напрасно время тратил: помог кому-то в дальнейшем сделать важнейший шаг в науке. Но приходится не отдаваться всецело своей лаборатории, а напрасно разжевывать элементарную, и без того жидкую донельзя кашу. Потом впихивать ее в зажатые ленивые рты.
Хорошо еще, что экзамен у них принимать не придется. Это уж увольте — он сразу заявил ректору, когда подписывал контракт.
Словом, Мартинсон отбыл через несколько дней. Михеев тогда высказался в том духе, что «удрал с тонущего корабля». Корабль и правда тонул. Финансирование перекрыли почти до нуля, еще стали грозиться освобождением помещения, которое они заняли под лабораторию. Руководство можно было понять: который год люди занимаются поисками мифического зелья, которое оказалось не по зубам куда более крупным институтам, а результатов до сих пор никаких. И добро бы — имелся хоть какой-нибудь намек на подсказку, в каком направлении следует идти. Так нет же, они — уже только двое — снова стояли в тупике.
Несмотря на то, что Мартинсон обещал регулярно высылать результаты своих «зоновских» исследований, он — молчал, даже обычных писем не приходило, не только научных. Позже это молчание объяснилось просто: в целях секретности сотрудникам вообще запрещались всякие контакты с внешним миром на период контракта. В самом начале, когда про Зону было практически ничего не известно, секретность вокруг этого всего стояла железобетонно-бронированная. Это уже через несколько лет про Зону едва только порнофильмы не снимали (а, может, и снимали), а в первый год публика питалась исключительно слухами. Которые, впрочем, были не утешительнее действительности.
Потом в Зону двинулись первые сталкеры. Их существование власти, конечно, отрицали, даже давали официальное опровержение, да только когда процесс пошел, никого уже было не обмануть никакими официальными речами. И если когда-то ходили по улице пьяные и веселые молодые люди, агрессивно утверждавшие, что воевали то в Гудермесе, то брали Грозный, — то сейчас появились сталкеры, пришедшие из Зоны, с Чернобыля, а то и прямиком с ЧАЭС.
Настоящих же первопроходцев никто не видел.
И вот все настойчивее и настойчивее стали — сначала через «желтую» прессу, а затем и остальную — просачиваться слухи о неких необычных артефактах Зоны, которые якобы обладают едва ли не магическими действиями. [2]
2
Стоит отметить, что первыми среагировали на это известие «магические» торгаши, пользуясь тем, что артефакты эти никто и в глаза долгое время не видел. Митин помнил газетную рекламу, в которой предлагался некий магический кристалл прямиком из сердца Зоны — с Четвертого энергоблока. Кристалл мог исправлять ауру, чистить чакры и даже исполнить одно заветное желание своего владельца, но после этого будто бы прекращал свое волшебное действие. Фотоколлаж состоял из знаменитой трубы реактора и нависшего над ним кристалла из светящегося прозрачного материала.
И на фоне всего — упорное молчание Мартинсона.
А тут еще начали сбываться самые черные опасения Митина. Руководству надоела безрезультатная работа группы Митина, и, когда директор однажды утром вызвал к себе, стало понятно: все.
И напрасно Митин пытался — сначала спокойно, а потом с пеной у рта и цифрами в руках — доказать, что два человека всему НИИ погоды не сделают, что финансирование и так мизерное, что ни о каком оттягивании средств всерьез говорить не приходится, что работы все-таки идут, пусть и без ошеломительных быстрых результатов; ну а кто обещал, что будет ошеломительно и быстро… Целые корпорации бьются над поисками, а тут — два человека…
Тщетно. Помещение освободить в трехдневный срок, группу расформировать, результаты исследования сдать в архив.
Ну уж дудки. Не за тем Митин пахал четыре года, чтоб вот так запросто превратить результаты в архивную пыль. И чтобы потом, через много лет, какой-нибудь хлыщ случайно отыскал уникальные выкладки и, палец о палец не ударив, присвоил себе все изыскания? Ни в какой архив он ничего не сдал.
И правильно поступил.
Потому что вернулся Мартинсон. Он явился, заметно осунувшийся, похудевший килограммов на 50, какой-то нервный. На все расспросы отвечал уклончиво, а затем и вовсе заявил, что не собирается болтать лишнего, потому как дал подписку о неразглашении. Сказал только, что там «творится вовсе что-то несусветное», что все лекарства от рака, вместе взятые, ничего не стоят перед загадками Зоны. Тем не менее, весьма нахмурился, когда узнал, что группу расформировали.
— Ну это мы еще посмотрим, я там, знаете ли, тоже кое-с кем… — многозначительно показал пухлым пальцем вверх, взял мобильник и вышел в коридор.
Через полчаса Митин уже стоял перед ясными очами директора, а тот подписывал приказ о возобновлении финансирования.
— Можно было и сразу намекнуть, что вы с нимзнакомы, — бросил директор напоследок, — а не поднимать сыр-бор.
Митин ничего не ответил. А Мартинсона про негоне стал расспрашивать, понял, что все равно не ответит.
Но кроме нужных связей, Мартинсон привез и еще кое-что.
В субботу собрались отметить возвращение «блудного сталкера». Были самые близкие друзья, выпили, расспрашивали о Зоне, о тамошнем житье-бытье… Потом пели, потом снова пили, друг друга уважали, спорили… Словом, все как обычно. Ближе к ночи начали расходиться. Мартинсон, большой и шумный от выпитого, заказал всем такси (гонорар по контракту, видимо, весьма неплохой получил), затем отозвал Михеева и Митина в сторону: