Чтение онлайн

В клетке с номером 79 лежали небольшие, бочоночком, кольца из желтого металла.

Клавдия схватила одно из них и надела, еще теплое, мне на безымянный палец.

— Спасибо, моя хорошая, — пробормотал я и поцеловал ее. — Книжнику такое и не снилось.

— У порядочных людей свадьба бывает раз в жизни, — ответила Клавдия.

Она вытолкала меня за дверь, заявив, что устала и намерена спать до вечера, а я побрел в институт. Честно погоняв мяч, зашел к приятелю на кафедру металловедения и попросил сунуть колечко в какой-нибудь прибор. Минуту спустя он вернулся и равнодушно сообщил, что металл — золото, такая-то проба; а в чем дело? «Да так», — сказал я.

До вечера оставалась уйма времени, и я поднялся на третий этаж, где обычно заседали за своими кубами трехмерношахматные девы. Должно быть, меня тянуло к людям из Клавиного окружения.

Величественная Лена Бывалова разыгрывала сама с собой заумные дебюты.

— Могу дать тебе три ладьи фору, — предложила она, — сыграем?

Она не допускала мысли, что избранник ее подруги может быть равнодушен к шахматам.

Я молча уселся, включил подсвет — и добрых полтора часа самоотверженно отстаивал честь мужского мышления, стараясь дотянуть партию до почетной ничьей. На дворе уже стемнело.

Клава встретила меня сурово. Оказывается, она давно уже проснулась. Я стал было рассказывать про анализ, про партию с Ферзем… Она слушала, поджав губы и не глядя на меня.

— М-да, — проговорила она. — Странно. Я чувствую себя отвратительно, из рук все валится, а ты весело проводишь время. Я делала золотое кольцо, а не оловянное, это ясно и без твоих дурацких приборов. В шахматы ты играть не умеешь, это еще яснее. Тебе со мною скучно, и ты ищешь, где бы развлечься. Кажется, уже нашел, поздравляю.

Это было несправедливо. И я попытался что-то объяснить. Лучше бы промолчал.

— Он еще оправдывается! Два часа сидел с кем-то, да еще растрезвонил о кольцах.

Тогда и я вскипел:

— Не хочу больше слышать о Бываловой. И о кольцах слышать не хочу — пропади они пропадом…

И дернуло же меня.

— Слышать не хочешь? — ледяным тоном переспросила Клавдия. — Ну что ж. Как вам будет угодно. Давай сюда кольцо.

Уже раскаиваясь, но еще не понимая, я снял с пальца золотое кольцо. Клавдия положила его на ладонь, рядом положила второе. Потом размахнулась и вышвырнула в открытое окно.

Я бросился к подоконнику и тупо смотрел в темноту. Слушал, как она плачет.

Мы помирились через полчаса. Остаток вечера и все следующее утро я ползал на коленях под окнами. Кольца как сквозь землю провалились. А Клавдия до самого дня свадьбы просидела над таблицей Менделеева и двумя ржавыми колечками. Иногда они вздрагивали, иногда начинали светиться, но золотыми так и не стали.

А потом была свадьба, и гостей набилось вдвое больше, чем мы насчитали, фруктов на столе не было — деньгами мы не разжились, и было хорошо, и Ферзь со своей командой резала свеклу для винегрета.

Мы никому не сказали о том почти неправдоподобном утре, когда, излучая сиянье, сомнительной чистоты железо превратилось в чистое золото. Только нашим детям. Но они, кажется, не очень-то поверили.

Детей у нас двое — сын и дочь. Сын неплох в отборе мяча, но, пожалуй, резкости ему не хватает, да и рывок слабоват; а дочка, само собой, пропадает в шахматном клубе. Клава иногда ходит с ней играть партию-другую для развлечения, а я вот футбол забросил. Служу начальником ирригационной конторы. Работа больше кабинетная, но если надо перебросить полноводную реку или проложить магистральный канал, то выезжаю на место и прикладываю руки. Само собой, любую балку могу развязать не моргнув глазом, да все подходящего случая нет…

Клава моя по-прежнему вся в науке. Они там без конца превращают одни элементы в другие и синтезируют совсем новые. Дело, конечно, камерное; женское рукоделие, так сказать, но за открытие не то 278-го, не то 287-го Клавдии дали премию и собираются назвать элемент ее именем — по радио говорили.

Последнее время к дочке зачастил парень — вместе занимаются. Парень как будто неглупый, но не слишком ли они молоды?

На днях захожу к ней — она одна, колени на стуле, локти на столе, что-то бормочет. Прислушался:

— Двадцать нейтронов отсюда, протоны туда, эс-оболочку достроили…

Я сначала решил, что девочка готовится к зачету. А потом гляжу — на таблице, в клеточке с номером семьдесят девять, — два железных колечка.

Кого они пригласят к свадебному ужину и кто будет резать свеклу, меня не касается. Но о фруктах я позабочусь: детям нужны витамины.

?? ?? ??

?? ?? ??

Ярмарка была что надо: с медведем, с конокрадами, с дракой. Никола товар продал и — к братнину куму, тут рядом, за церковью. Лошадь распряг, сенца ей бросил.

Пошли с кумом гостинцы выбирать, в казенную завернули. Вышли — глянь, толпа. Мужики силу показывают, кто тяжельше подымет. Никола тоже сунулся. И кобылёнка-то вроде ледащая, а только поднял ее на плечи, как под корешками — хрясь! Стоит — не вздохнуть. Становая жила, значит.

Кум обратно в казенку тянет: мы это дело, говорит, поправим. Только подходит незнакомый человек, вроде свой, а вроде и барин. В белой шляпе. Я, говорит, художник и хотел бы вашу натуру запечатлеть. Но поскольку вижу, в каком вы есть болезненном следствии богатырского подвига, так у меня доктор знакомый и бесплатно вылечит.

Кум сразу на дыбы: у нас, мол, своя компания. Тогда в белой шляпе достает целковый: я, говорит, очень даже хорошо понимаю наше взаимное уважение.

Кума как ветром сдуло.

А в белой шляпе берет Николу под ручку, ровно девку городскую, и ведет его к доктору. Тот кричать — вот до чего глупость доводит. Никола даже картуз выронил со страху. Сиди, говорят ему, сейчас напишем записку в больницу.

Ушли все. И стал Никола приходить в себя. Лошадь-то у кума оставлена. А цыган в городе полно. А в больнице, говорят, кровь высасывают.

И вдруг Николу будто слегой ударило: фармазон! Он самый! Странница божья сказывала. Ездит по деревням, в белой шляпе, всех в свою веру обращает: деньги дает и списывает с человека поличье на бумагу да на холстину. И ежели кто фармазонской поганой вере изменит, сей же миг узнаёт, в поличье стреляет, и отступник помирает немедля. Свят, свят!