Чтение онлайн

Солидно звучала отполированная речь другого оппонента:

— Мы доктора Илизарова уважаем, ценим его предложения, используем принцип фиксации с большой пользой для больных. Но мне… пришлось возражать молодому хирургу здесь, в институте, затем вне стен института, на совещании по борьбе с травматизмом, затем на республиканском совещании в Ленинграде…

В полемическом задоре оратор, вероятно забыл, что, несмотря на все возражения, в самом институте, когда здесь появился аппарат Илизарова, дело продвинулось вперед удивительно быстро.

Один воронежский кандидат наук, вероятно, искренне веруя в то, что говорит, яростно ссылался на авторитеты: выступление доктора Илизарова противоречит установкам такого солидного учреждения, как Ленинградский институт костного туберкулеза.

— Я заканчиваю словами покойного Гальперна, который говорил: «Удивляюсь, но не подражаю».

О, если бы истина застыла в неподвижности! Если бы проникновение в суть вещей могло быть абсолютным, а знания — исчерпывающими и окончательными! Тогда со времен отца медицины Гиппократа мы ни на шаг не продвинулись бы дальше.

Председательствующий, словно не обратив внимания на то, что во вступительном слове благосклонно отозвался о работе Илизарова, в конце заседания мимоходом, со снисходительностью именитого ученого перечеркнул сообщение Илизарова:

— На сегодня в докладе Илизарова нет ничего убедительного, что подтвердило бы выдвигаемое им положение… Доктор Р. представила, собственно, тот же материал, но с установкой нашего института.

По-научному это звучит благозвучно — «осветить вопрос»…

На банкете после закрытия конференции Гавриил Абрамович освободился от душевной скованности, развеселился и решил «показать класс». Он с детства увлекался фокусами и, кое-что вспомнив из стародавнего, стал «затирать» в ладони соседей монеты, убирал с влажного ножа бумажные кусочки, а затем они вновь оказывались на лезвии ножа — незаметно, конечно. Коллеги заливались смехом, все хотели его разоблачить, но никто не мог. И вдруг один из них, прищурясь, заметил:

— Вы, наверное, и с трибуны рассказывали нам о фокусах?

Собеседники притихли, потянулись к вилкам, не замечая пошловатой развязности говорящего. Гавриил Абрамович, шаркнув сумрачными темными глазами, предложил:

— А вы покажите нам хотя бы здесь, за столом. — И все, понимающе переглянувшись, вновь заулыбались. Молодой незнакомый врач, желая сгладить неловкость, поднял бокал и предложил тост:

— Пусть наша дружба будет такой же крепкой, как прочность фиксации аппаратом Илизарова!

А Илизаров, помрачнев, думал: «Что бы сказал этот скептик, если бы узнал, что недавно больной Фоминой я удлинил ногу на двадцать пять сантиметров?..»

Вернувшись в госпиталь, Гавриил Абрамович продолжал лечить больных по-своему, по-илизаровски. Долго засиживался в библиотеках. Вечерами, окутываясь сизым папиросным дымом, мудрил над конструкциями новых аппаратов. Ему сидеть бы да писать диссертации, а он думал об ином. Другие, используя его принцип, «разработали и защитили». Их диссертации, исполненные достоинства и в меру научные, лежат в архиве. Но авторы, «остепенившись», не могут, однако, стать на равную ногу с рядовым врачом и защищать в жизни то, что защитили на бумаге, — здоровье человека. А он защищает, насколько хватает сил, здоровье и счастье людей. И в этом — его большая правда.

И все-таки смутно, как-то беспокойно было на душе Илизарова. Смуту посеяли сочувственные взгляды помощниц — врачей Смирновой и Мыскиной. Они пришли к нему в отделение год назад.

После окончания ординатуры в Горьком Смирнову назначили в Курганскую городскую больницу. Здесь молодой врач начала работать над кандидатской диссертацией. Когда узнала, что в госпитале создается хирургическое отделение под руководством Илизарова, стала настойчиво проситься к нему.

С курорта «Озеро Медвежье» перешла в отделение врач Мыскина. Здесь, в госпитале, они вместе с Илизаровым делили и радости и огорчения. Здесь они научились у Илизарова оперировать и накладывать аппарат, вместе с Гавриилом Абрамовичем выхаживали трудных больных. Эти специалисты сердцем поверили в правоту Илизарова. И теперь молча переживали за своего шефа. Они ничего не говорили, но сегодня, когда он вошел в ординаторскую, почему-то прервали разговор. Он ушел домой, сердясь на себя, на помощниц, не говоря о тех, кто то и дело вставляет палки в колеса.

Гавриил Абрамович присел к письменному столу, осмотрел книжное хозяйство. За окном глубокая зимняя ночь. Ветер гонит сухой, колючий снег, гудит в проводах, подхватывает и разносит гудки паровозов. Сколько вот таких вечеров, ночей провел он за этим столом! В тот раз, когда вернулся из Свердловска, вовсю бушевала декабрьская стужа. Он стоял у окна и незряче смотрел в тяжелый сумрак ночи. И перебирал в памяти ход конференции, свои просчеты, возражения оппонентов. Нет, спор был честным, научным. Его не пугал сердитый азарт коллег, он был уверен — о, как он был уверен! — в своей правоте. Наверное, и у него что-то не до конца продумано, не до конца обосновано. Значит, надо проникать в скрытую суть процессов. Нельзя останавливаться на полдороге. Вспомнились слова Маркса со ссылкой на А. Данте:

Он, Гавриил Илизаров, мог честно задавать себе вопросы и отвечать на них. Может ли он обосновать свою правоту? Да, конечно! Но сделать это надо как можно быстрее. Нет, не только из самолюбия, хотя самолюбие истинного ученого — великая вещь. Надо сделать ради тех, кого терзают недуги. И для тех, кто исцеляет недуги, должен исцелять, но пока не верит в его, илизаровскую правду. Не верит, значит бьет не из автомата, а из старой трехлинейки.

В ту вьюжную ночь он спокойно продумал все и решил еще раз ехать в Свердловск. Нелегко это сделать — больные требуют внимания, он устал, но…

За больных можно не тревожиться, помощники не подведут, они понимают его с полуслова. Усталость? К черту усталость! Нет, он должен, непременно должен побывать в Свердловске.

«Подорвем противника изнутри», — усмехнулся Гавриил Абрамович, и на утомленном лице впервые за весь вечер появилась улыбка.

И вот снова Свердловск с его размашистыми, просторными улицами, с квадратами площадей, одетых броней брусчатки, громадное здание института в центре города. Илизаров не спеша поднимается по мраморной лестнице — глаза его ищут патологоанатома Владимира Ивановича Стецулу. С ним предстояло скрестить шпаги и окончательно поставить точки над «и». Стецула считался видным специалистом и был одним из тех, чье слово могло добавить к доброму имени Илизарова заслуженную похвалу или начисто перечеркнуть его работу.

Есть в медицине такая отрасль — гистология. Это наука об изучении клеток. Она исследует микроизменения в тканях, в сосудах и т. д. Специалисты, длительное время наблюдая процесс сращения костных тканей, установили три последовательные стадии, на которые уходят месяцы. На эти данные и ссылался Владимир Иванович после конференции в частном разговоре с Илизаровым. Гавриил Абрамович, сам пристально изучавший вопросы регенерации костной ткани, возразил тогда:

— Мой аппарат создает другие условия, кости срастаются быстрее, иначе, в одну стадию. Помните, что советовал Гиппократ? — шутливо закончил Гавриил Абрамович: — В поисках истины прежде всего обращайтесь к самой природе, наблюдайте за телом, когда оно здорово и когда поражено недугом.

Теперь предстояло обратиться «к самой природе», ставить опыты на собаках. Гавриилу Абрамовичу пришлось сконструировать специальную модель маленького аппарата. В мастерской института их быстро изготовили. В распоряжение экспериментаторов поступило шестьдесят подопытных четвероногих.

Дни ожидания всегда томительны, но Гавриила Абрамовича они не тяготили: он был уверен в успехе. Воскресным вечером вышел из гостиницы, неторопливо направился в центр, в кипящий городской водоворот. Прошел мимо оперного театра, улыбнулся нелепым гипсовым львам в сквере, спустился вниз к почтамту. Повинуясь радостному предчувствию, зашел на телеграф, взял бланк, уверенно написал: «Все в порядке» и отправил телеграмму в Курганский госпиталь.