Чтение онлайн

Похоже, рядом с церковью находилась какая-то весьма сомнительная святыня. Сама церковь представляла собой ветхую постройку из соломы и глиняных кирпичей, ее даже ничем не украсили. Святыня, если, конечно, это и впрямь была она, некогда была самым обычным деревом, но после того, как его поразила молния, оно засохло. Удар молнии расщепил ствол, так что одна его половина лежала на земле, и поверхность ее была плоской и гладкой, словно у амвона. Для того чтобы усилить сходство, на него положили развернутый ветхий пергамент. Сверху стояло несколько культовых предметов: матовый потир; обычный поднос, изображающий дискос; обрубок дерева, из которого была вырезана грубая дароносица. За импровизированным амвоном находилась фигурка из соломы, одетая в хламиду из коричневой мешковины и белую столу. На второй, все еще стоявшей вертикально половине ствола виднелись сучья, они были увешены музыкальными инструментами. Там были арфы без струн, тамбурины с оборванной кожей, покореженные цимбалы, изогнутые трубы — ни одного исправного инструмента; все они печально звякали, громыхали или звенели на ветру. Как я ни старался, однако не смог припомнить в Священном Писании ничего, что могло бы объяснить подобную нелепую коллекцию.

— Ты не понимаешь, пилигрим? — спросил священник с гордой улыбкой.

— Это какая-то шутка?

— Oukh [60] , вовсе нет. Как и ты, все пилигримы останавливаются, чтобы спросить об этом. Большинство из них — православные христиане — останавливаются, чтобы восхититься и преклонить колени.

— Они поклоняются этой… куче мусора? Да зачем она вам нужна?

— Остановившись здесь, странники тратят деньги на еду и жилье в Миласе, делают пожертвования нашей ветхой церкви, раздают подаяния, даже покупают на память безделушки, которые благословил наш епископ Сподос, вроде этой миниатюрной тростниковой флейты. Позволь мне продать тебе одну.

Я отказался, поскольку не был ни паломником, ни православным христианином, и сказал:

— Как я понимаю, вот это — символические изображения амвона и священника, но что означают все эти музыкальные инструменты?

Увидев, что от меня все равно не добьешься никакой прибыли, священник, очевидно, решил со мной не церемониться и объяснил без малейшего смущения:

— Далеко отсюда на востоке есть гора Арарат, где после Великого потопа пристал Ноев ковчег. Рядом с горой находится православная церковь, похожая на нашу. Для того чтобы воодушевить паству, там была построена потрясающая копия Ноева ковчега. Представь, они даже высекли из камня настоящие якоря. Целые толпы паломников приходили издалека, чтобы увидеть все своими глазами и поклониться этому памятнику, а заодно и обогатить церковь, при которой его соорудили. На этой земле, я имею в виду Малую Азию, есть множество других копий библейских реликвий и мест, которые церковники объявили священными.

— Прости меня, святой отец, но какое отношение все это имеет к вашему дереву?

Он широко развел руками и продолжил:

— Именно по нашим краям бродил некогда, проповедуя Слово Божье, апостол Павел. Поэтому мы, хорошенько изучив жизнь святого Павла, его деяния и изречения, вдохновились и сделали… Смотри сам! — Он торжественно показал на всю эту странную мишуру мнимой святыни. — Теперь паломники могут прийти и помолиться на том месте, где святой Павел некогда читал свои проповеди.

Увидев, что я все равно так и не понял, священник раздраженно добавил:

— Ну? Теперь ясно? Пусть кто-нибудь попробует доказать, что это не то самое место.

— Прости мое тупоумие, святой отец, но я все-таки никак не возьму в толк. Все эти музыкальные инструменты… Разве в Библии упоминается о том, что Павел питал склонность к музыке?..

— Oua! — воскликнул священник, развеселившись по-настоящему. — Плохо быть таким тугодумом! Хотя ты сам признался, что не являешься христианином. Иначе ты, без сомнения, знал бы, что во времена Павла первые христиане стремились впасть в состояние транса: они бормотали нечто невразумительное, и это называлось божественным вдохновением. Но, разумеется, христианам не пристало подражать презренным языческим оракулам, которые всегда изрекали свои предсказания «на неведомом языке», как они сами это называли. А посему апостол Павел попытался воспрепятствовать сей порочной практике…

— Постой-постой! — перебил я, радостно рассмеявшись: на меня наконец-то снизошло озарение. — Я припоминаю, как святой Павел обращается к коринфинянам: «Если я заговорю на неведомом языке…»

— Правильно! — воскликнул священник и докончил цитату: — «…я стану звучать подобно звенящему цимбалу». А теперь взгляни на дерево. Медные трубы, цимбалы, барабаны — все они издают бессмысленные звуки. Там же, за амвоном, стоит святой Павел (хотя мы, возможно, сделали его не очень похоже) и читает свою проповедь: «Лучше мне изречь всего лишь пять понятных слов, чем десять тысяч на неведомом языке».

Я поблагодарил священника за то, что он не пожалел времени на объяснения, затем лицемерно изобразил восхищение, пожелав ему и его церкви щедрых пожертвований от паломников, и пошел дальше своим путем, в глубине души не переставая изумляться тому, насколько предприимчивы некоторые люди.

Прибыв в Константинополь, я первым делом отправился с докладом к Теодориху. Я обнаружил короля в его покоях, на коленях у него сидела одна из самых красивых служанок-хазарок, и вид у моего друга был весьма довольный. Однако маршал Соа и генералы Питца и Эрдвик, которые тоже там присутствовали, выглядели весьма расстроенными. Они лишь коротко кивнули мне в знак приветствия и продолжили беседу, Я понял, что они по какой-то причине осуждают своего короля.

— Как можно, это ведь не простой крестьянин или ремесленник, которые толпами ходят по улицам, — говорил Эрдвик.

— Это злоупотребление гостеприимством, — заметил Питца, — и прямое оскорбление императора.

А Соа проворчал:

— Зенон, наверное, сейчас в смятении. В ярости. В гневе.

Однако Теодорих встретил меня весело:

— Hails, сайон Торн! Ты появился как раз вовремя: посмотришь, как меня пытают, обвиняют и выносят приговор!

— Да что же такое ты натворил?

— Акх, ничего особенного. Сегодня утром я кое-кого убил.

— Вас беспокоит это убийство? Какая чепуха! — фыркнул Зенон. — Это совершенно позволительно. Это был не человек, а ничтожество, прыщ на ровном месте.

Мы, маршалы и генералы, вздохнули с облегчением, поскольку в глубине души опасались, что нас немедленно казнят или повесят.

Теодорих обратился к императору без малейшего раскаяния:

— Я всего лишь хотел стереть последнее напоминание об оскорблении, нанесенном моей благородной сестре.

Он уже успел рассказать мне, как, встретив на улице молодого Рекитаха и узнав его «рыбью рожу», тут же вытащил свой кинжал и прямо среди бела дня убил сына Страбона.

— Тем не менее, — заявил Зенон, и улыбка исчезла с его кирпичного цвета лица, — это неподобающее деяние для человека, который весь последний год носил тогу и пояс римского консула. Пурпур не дарует безнаказанности, Теодорих. Не могу позволить, чтобы мои люди считали, будто я стал ленивым и сердобольным от старости. А именно так все и станут думать, если только увидят, что ты все еще наслаждаешься свободой в имперском городе.

— Я все понял, sebastos, — сказал Теодорих. — Ты хочешь, чтобы я покинул Константинополь.

— Да. Мне хотелось бы, чтобы ты отправился в Равенну.

Теодорих удивленно поднял брови.

— Человек столь воинственного нрава заслуживает лучшего врага, чем низложенный принц вроде Рекитаха.

— Полагаю, король подойдет? — беззаботно спросил Теодорих. — Если не ошибаюсь, ты предлагаешь мне вонзить клинок в императора Рима?

— По крайней мере, неплохо бы проткнуть чрезмерно раздутые, словно пузырь, амбиции этого человека, — ответил Зенон, и мы с Теодорихом переглянулись. Наконец-то после столь долгих колебаний император заговорил без обиняков. — Одоакр слишком долго испытывал мое терпение. Он присвоил себе целую треть земель самой большой провинции Италии. Вернее, правильнее будет сказать, что он присвоил себе частные владения отдельных семейств. Этот хитрец предусмотрительно не трогает земли, принадлежащие церкви. Да он настоящий грабитель, этот Одоакр. Что он творит на тех землях, которые отбирает у законных владельцев! Да и простым людям от него сплошной вред. Крестьянам не достанется ни единого jugerum [61] земли. Одоакр просто делит все поместья между своими sycophant magistri, praefecti и vicarii [62] . Да просто срам, что он творит! Стыд, срам и позор!