Чтение онлайн

Можно говорить, по крайней мере, о двух проявлениях этой рефлексивности в практике городских историков. Первое из них связано с «пространственным поворотом» и вниманием к локальному контексту. Фокусом интереса для историка становится переживание города как места, воплощение этого переживания в повседневном опыте и фиксирующих его текстах и артефактах, присутствие городской мифологии в обыденной жизни людей. В более широкой перспективе предметом исследования становится формирование идентичности горожан, его связь с национальными, имперскими и космополитическими контекстами. Второй аспект этой рефлексивности связан с интересом к теме памяти. Обращение к этому сюжету становится необходимой составляющей в анализе соотношения преемственности и изменений в жизни города, взаимодействия конкурирующих историй, которые определяют не только идентичности жителей, но и направления городского развития 72 . Оба эти аспекта позволяют изучать историчность города – существования во времени, которое включает в себя специфическое восприятие этого существования 73 .

Разумеется, практическая работа в области городской истории всегда определяется тем кругом проблем, подходов и источников, которые связаны с соответствующей областью знания, и, актуализируя связь прошлого и современности, она реализует определенную модель историчности. Таким образом, сама теоретическая рефлексия, которая, как показывает наш обзор, является условием продуктивной работы как для историков, так и для представителей социальных наук, может также быть осмыслена в качестве идентификации исторических координат реализуемой исследователем аналитической работы.

Предлагаемая вниманию читателя книга подготовлена преимущественно по итогам двух исследовательских проектов, реализованных ИГИТИ, – «Конструирование прошлого и формы исторической культуры в современных городских пространствах» (2014) и «Городские образы в системах коммуникации: от XV к XXI в.» (2015). Делая шаг в сторону осмысления проблематики городской историчности, как она была намечена выше, мы не претендуем на систематический характер освещения этого поля исследований. Не будучи (за редкими исключениями) специалистами в области городской истории и городских исследований, авторы этой монографии обращались к городской проблематике, глядя на нее со своих исследовательских полей – интеллектуальной истории, истории науки, социологии культуры. Широта хронологического диапазона сюжетов в нашей книге представляется нам одним из важных импульсов для диалога в пространстве исследований города и городской культуры. Обращаясь к разным этапам становления городской культуры и различным ее проявлениям, мы стремились поставить вопрос о границах модерности, о роли различных культурных практик и различных медиа, агентов и институций в формировании образов города и режимов историчности, связывающих городское прошлое и настоящее. Поскольку теоретическая и культурно-историческая перспектива в рамках каждого из сюжетов выстраивалась специфическим образом, мы сочли, что наиболее правильным будет придерживаться хронологического принципа в организации нашей книги, однако не следует трактовать это как проявление эволюционного подхода: читатель увидит, что сюжеты, рассматриваемые в отдельных главах, не являются последовательными «этапами» ни городской истории, ни истории городских исследований.

Раздел «История современности» посвящен механизмам формирования образа города в позднесредневековой и новоевропейской культуре. Его открывает глава, посвященная обзору исследований германского историка Бенедикта Мауэра, который занимается анализом механизмов городской памяти на материале немецких хроник позднего Средневековья и раннего Нового времени. Прослеживая тематические приоритеты и способы определения «городского» в этом типе текстов, Мауэр обращает внимание также на мотивации хронистов и свидетельства их зависимости от воли заказчика, а с другой стороны – указывает на ритуальные контексты бытования текстов хроник. Глава Кирилла Левинсона посвящена сопоставлению образов города в двух европейских источниках рубежа Средневековья и раннего Нового времени – в книге «Белый Король. Повесть о деяниях императора Максимилиана Первого» и живописном цикле «Аугсбургские помесячные картины». Это сопоставление не только наглядно демонстрирует различия в восприятии городского пространства и жизни города у высокопоставленного путешественника и местного жителя той эпохи. Предпринятый в тексте анализ показывает, в какой степени созданное по заказу городских властей изображение оказывается чувствительным к специфике места (в данном случае – города Аугсбурга) и формирует идентичность горожан на самых разных уровнях – от изображения ритмов городской жизни до фиксации деталей униформы городских служащих. Исследование Юлии Ивановой и Павла Соколова переносит нас в плоскость интеллектуальной истории. Предметом внимания авторов становятся политические импликации архитектурной теории в эпоху Возрождения. Анализируя конкурирующие концепции пространства и представления об архитектурной гармонии в работах ренессансных и барочных теоретиков архитектуры, Иванова и Соколов показывают, как эти представления соотносились с политико-философскими проектами того времени. Тема формирования новых представлений о пространстве и, в частности, о городском пространстве затрагивается и в тексте Натальи Осминской, которая исследует процесс становления ключевой формы репрезентации города в новоевропейской культуре – жанра ведуты. Автор прослеживает процесс превращения города в имеющий самостоятельное значение живописный объект, анализирует совокупность художественных средств его изображения, а также затрагивает вопрос о социальном контексте бытования ведут, в частности связывая его с развитием туристической индустрии. Проблематика туризма оказывается в центре внимания Анны Стоговой и Петра Резвых. Анализируя путевые записки британского натуралиста XVII в. Мартина Листера, опубликованные по итогам поездки в Париж, Анна Стогова показывает, как восприятие города и его достопримечательностей формировалось под влиянием культуры коллекционирования. Сопоставление записок Листера с путеводителями той эпохи сопровождается в тексте выявлением сходств и различий опыта путешественника XVII в. с практиками фланирования и музеализации городского пространства, характерными для более поздних эпох. Материалом для анализа эволюции восприятия города в главе Петра Резвых становятся путеводители по немецкому университетскому городу Эрлангену, выпущенные в конце XVIII – первой половине XIX в. Пристальный анализ этих текстов показывает, как меняется система ориентиров, предлагаемая читателям, и как назидательный практицизм ранних путеводителей уступает место гедонистическим установкам и эстетическому восприятию городской среды.

Тексты второго раздела, озаглавленного «Современность истории», описывают различные практики, медиа и институты, формирующие современную «культуру истории». Серия текстов, открывающих этот раздел, переносит нас на российскую почву. Практики изобретения традиций представляют собой предмет устойчивого интереса исследователей советской культуры. В главе Александра Дмитриева рассматривается формирование традиции празднования городских юбилеев, которая стала важным моментом в повышении символической значимости городской истории. Это исследование позволяет проследить истоки той бурной деятельности, которую развернули в последние десятилетия российские региональные элиты вокруг изобретения городского прошлого, удревнения местной истории и т. д. Повышение значимости городского прошлого отражается и в городских изданиях, которые анализирует в своей главе Юлия Камаева. Этот анализ показывает, как появление знакового туристического маршрута Золотое кольцо стало импульсом для интенсификации выпуска туристической литературы (причем не только путеводителей, но и альбомов), а также способствовало трансформации представления о городах, входящих в этот туристический маршрут. Именно в этот момент окончательно складывается тот образ русской старины, который сегодня является визитной карточкой этих городов, а образы индустриального настоящего и будущего сменяются лирическими картинами патриархального прошлого. Культурный феномен, который описывается в исследовании Елизаветы Березиной, носит скорее «обратную» историческую направленность. Изучаемая ею лаковая миниатюра позволяет проанализировать, каким образом включение в изобразительный ряд разного рода городских ландшафтов и сюжетов становится средством осовременивания этого остаточного медиа, втягивания его в поле советской визуальной образности.

Последний блок текстов книги посвящен различным аспектам современной культуры истории. В главе Ирины Савельевой и Александра Махова рассматривается формирование различных практик рефлексии о городской культуре в поле американской публичной истории. Проведенный авторами анализ показывает, что несмотря на фундаментальную историчность городской культуры, о которой шла речь выше, осознание значимости этой проблематики и создание институций, формирующих инфраструктуру памяти и наследия в интересах общества, происходит достаточно поздно. Анализируя деятельность американских публичных историков в сфере аккумуляции городских историй и охраны наследия, Ирина Савельева и Александр Махов показывают, в какой степени публичная история практически решает задачу соотнесения разных городских историй с присущими им разными временными и пространственными горизонтами. Алиса Максимова обращается в следующей главе к такому важному для формирования городского воображения агенту, как музей. Акцентируя городской контекст существования музея, характеризуя его включенность в пространство и ритмы городской жизни, Максимова анализирует возможности и задачи музеев города, что особенно важно в российском контексте, где сеть подобных культурных институций еще находится в процессе становления. В исследовании Александры Колесник современные трансформации исторической культуры рассматриваются в связи с возникновением и развитием новых типов наследия. На примере Ливерпуля автор показывает, как актуализация различных пластов местной традиции популярной музыки – начиная от The Beatles и заканчивая рейв-культурой – приводит не только к существенной трансформации городского пространства, но и к изменению городской культуры, стимулируя в конечном итоге и трансформацию образа города. Тема городской образности, городского воображения и его различных темпоральных горизонтов оказывается также в центре исследования Натальи Самутиной и Оксаны Запорожец, посвященного анализу граффити и стрит-арта как форм городской коммуникации. Рассматривая последние в контексте политики современных московских городских властей, направленной на превращение российской столицы в «город будущего», но при этом блокирующей обсуждение производимых преобразований и навязывающей монументальные формы городской образности, Самутина и Запорожец показывают коммуникативный потенциал уличного искусства, который систематически уничтожается машинерией городского благоустройства.

В этой главе речь пойдет о тех ценностях, которые стояли за формированием «лица» города и его «памяти», и о тех акторах, чьими усилиями оно осуществлялось. В разговоре о том, какие темпоральные режимы, пространственные и вещные обстоятельства и феномены образовывали и структурировали ткань городской жизни в раннее Новое время, представляется целесообразным обратить внимание на два феномена, в значительной мере определяющие и представления современников, и наше сегодняшнее представление о городах той эпохи: это их архитектурный облик и их история, точнее – их картина прошлого.

Одним из наиболее удачных примеров, позволяющих оценить многообразие и многослойность моделей формирования городской материальной и ментальной среды, являются архивные исследования германского историка-урбаниста Бенедикта Мауэра по истории городов Южной Германии и Нижнего Рейна в XV–XVII вв.

Он наглядно и убедительно показывает, что дифференциация оказывается необходима даже в тех случаях, когда акторы – репрезентанты той или иной модели городского устройства – были весьма близки друг к другу в плане социальной и культурной принадлежности, времени жизни и задач, которые они ставили перед собой. Поэтому ниже мы предлагаем читателю небольшой ознакомительный обзор основных выводов, к которым приходит Мауэр в своих исследованиях.

Следуя хронологическому порядку создания его работ, обратимся сначала к исследованию, в котором он демонстрирует, какие ценности, интересы и акторы бывали задействованы в политике формирования архитектурной среды города в XVI–XVII вв. В статье «Об организации городского строительства: Элиас Холль, Маркус Вельзер и Бернхард Релингер» 75 речь идет о постройках, возводившихся в имперском городе Аугсбурге по инициативе властей и на их средства в период, получивший полуофициальное название эпохи Холля, так как городским архитектором в это время был выдающийся зодчий Элиас Холль.

Бенедикт Мауэр формулирует 76 следующие исследовательские вопросы: кто бывал инициатором строительства? Какие причины заставляли город заниматься тем или иным проектом? Как быстро те или иные ведомства принимали решения по поводу желательности тех или иных изменений в градостроительной области и каковы были необходимые условия для того, чтобы городские власти одобрили проект? В какой мере влияние городских властей реально ощущалось, и какое положительное или отрицательное влияние оно оказывало на архитектора? Как обстояло дело с финансированием строительства, какие возможности были у города, чтобы реализовывать дорогостоящие пожелания архитектора и других художников, и как архитектор решал задачу достижения максимального результата при недостатке средств?

Ответы на эти вопросы даются путем описания нескольких строек эпохи Холля, в том числе сравнительно малоизвестных проектов, таких как возведение ограды Нового кладбища у Гёггингенских ворот и часовни на нем 77 : на примере данного исследования Мауэра мы прекрасно можем видеть, что в поисках ответов важны оказываются порой не знаменитые, а как бы второстепенные урбанистические объекты и их судьба.

На первый взгляд, кладбищенская ограда и часовня – постройка не самая репрезентативная в том смысле, что ее целью не была демонстрация богатства и славы Аугсбурга, однако она репрезентативна в том смысле, что судьба ее похожа на судьбу других городских строительных проектов того времени, а главное – очень хорошо документирована, благодаря чему по ней можно судить о том, как шло строительство ратуши и многих других знаменитых аугсбургских зданий, которые прославили и Элиаса Холля, и город, но о возведении которых у нас по тем или иным причинам нет столь надежной и обширной документальной информации.