Чтение онлайн

Смотрю, а учитель опять вытянул шею и давится. Но на сей раз догадался: он уж не к батюшкам обращается, а ко мне. Смекнул, что я его не перебью, дам докончить.

— Я, — говорит, — беру только одну газету — казенную, за счет школы. Да разве стану я такое свинство читать!

Батюшкам такой способ разговора понравился, вот и они за него ухватились. Обернулись оба ко мне и заговорили. Каждый из них дергал меня за плечи, за руки, чтоб я слушал его, а не соседа.

Особенно бледный попик болтал без остановки, да и вовсе перекричал румяного.

— Я, — говорит, — все время познаю самого себя. Например, такая удивительная вещь со мной происходит: сырую капусту буду есть, а вареную никак не могу. И не могу себя заставить, чтоб что-нибудь прочитать, такое у меня отвращение к книге. Я непрерывно себя изучаю. Я человек весьма удивительный. Например, дома мне ничего не нравится. Уж как мне жена угождает, а все равно не может угодить! А в городе зайду в ресторан, все мне нравится. И я такой всегда, потому что я себя непрерывно изучаю, — с тех пор, как себя помню. А почему?.. Потому что я над собою провожу целые исследования. Если б хватало у меня терпения писать, то стоило бы записать эти наблюдения!

Потом наговаривали на работника, что он дорогой да и ленивый. Тут уж я счел себя самым знающим. И я перенял их способ — не позволять никому другому говорить.

— Да погодите же, господа, — кричал я. — Вы этого хорошо не знаете, потому что не стоите над работником целый день.

Не особенно хотели они меня слушать. Тогда уж я дергаю батюшек за рясы, а учителя прямо толкаю локтем в грудь. Пришлось им слушать!

Да ведь это же правда! Что ж этот народ думает? Как он должен жить на свете? Вы ему платите как можно лучше, а он никогда не бывает доволен! А к работе относится очень легко. Ей-богу, очень легко!

Экзамен я сдал. Мы потребовали себе еще по кружке пива, чокнулись и расцеловались, как родные братья.

Потом я стал их экзаменовать. Но у них пошло не так гладко, как у меня.

Начали мы в карты играть. Я этой беде научился в солдатах, а в гражданском положении никогда за них не берусь. Во-первых, не с кем играть и некогда играть, а во-вторых, нет у меня дома денег лишних на это. Тогда же, правду сказать, был я маленько подвыпивши, да и подумал: авось, удастся штука!

Румяный батюшка совсем замолчал, бледный же стал еще болтливее, чем прежде. Учителю поговорить хотелось, да не осмеливался. А я — что проиграю — не додам, что выиграю — заберу. Вот моя штука! Румяный не заметил, потому что клевал носом над кружкой, бледному и вовсе было не до наблюдений, потому что не переставая говорил, что изучает самого себя; а робкий учитель, может, и замечал, да боялся проговориться.

Когда я их обчистил, то притворился, будто выхожу во двор на минуточку, но уж, разумеется, не вернулся. То-то где-нибудь меня честили! А думаете, не забыли? Забыли! Как сошлись со мной в другой раз, то и слова не пикнули. Хорошие они люди, жаль, что так получилось! Однако же надо принять во внимание, что им легче деньги достаются, чем мне. Да и какая тут разница, берешь ли, когда карта показывает, или тогда, когда сам хочешь? Все одно не заработал, а взял дуриком.

Вот таким способом вскочил я в интеллигенты. Никто уже меня не стесняется, мной не брезгует, каждый выпьет со мной кружку пива за милую душу. Я уже натаскался по-ихнему разговаривать. Дело это не слишком мудреное, а все же привыкнуть тоже надо. Говорится вместо: трох — трёх, вместо: свет — швет, вместо: вперед — фперед, а все вот так. Иногда забудусь и с жинкой так разговариваю. А она бранится.

— Да иди ж ты, — говорит, — гундосый, не погань мне хаты такими словами!

Какое может быть у глупой бабы понятие!

Хоть и многие хотели бы иметь в руках такое ремесло, как у меня теперь, а мне уже и этого мало, я мыслью дальше шагаю. Уж больно мне этот Гринько в печенках засел. Такой ворюга, такой ворюга, да еще — подумайте только! — жалованья сто крон в месяц получает! Да эта должность кассира не иначе, как для меня придумана: каждый день пораньше в город, сел за столик, выплатил деньги, да и обратно домой. Не думайте, что я пошел бы по той же дорожке, как Гринько. Нет! По его следам я бы не шел, боже избавь!

Гринько — глупый хам, свинячья морда! Дураку же, как говорится, море по колено. Он думает, что ему вечно манна с неба будет падать, что всегда будет из воды сухим вылезать. Вот точно так, как свинья, что заберется в огород: что не съест, то разроет, затопчет, обгадит — не думает, что завтра будет есть.

Может, в старину так удавалось, ведь и до сих пор поют про разбойников. Но в наши-то времена разбойников подтягивают удавкой вершков на десять над землей. Теперь, брат, таким манером не наработаешь.

Я бы ломаного гроша не тронул. Да и на что мне воровать, если люди мне сами дадут, для своей же выгоды. Домой принесут! Правда, не один зато оговорит меня заглаза: мол, Заумник, плут, сельская, мол, пиявка, он, мол, кровь людскую сосет! Да сейчас такое время, что ни от кого благодарности не жди! Дурак говорит, потому что не понимает.

Иди спорь с господом богом, почему он так свет устроил, что без моей помощи не обойдешься? Я тоже досыта натерпелся всякого горя, пока ума не набрался. Тебе кривда, что свой человек, а с правдой далеко ли уедешь? А если б я тебе не помог, то напал бы ты на такого, что обобрал бы тебя до нитки. Тогда ты молчишь, а на своего завидки берут! Мне приходится брать с тебя плату, потому как я на нее живу: это мое ремесло. Я не таков, как тот войт из глухого села, что выудит у дурака пятерку и считает ее за краденую. Возьмет пропьет, доложит еще своих денег; а через несколько лет, смотришь, — он как шелудивая сука. Другого обманул, да и сам из этого ничего не получил. А я нет! Я умею уважать каждый грошик.

Все ж таки признаюсь, что и мне под сердце не раз подступает эта глупая мужицкая совесть. «Эх, — не раз думаю я ночью, — не один так тяжко трудится, а не имеет чем детей накормить. А я вот хитро-мудро, да с того же самого голыша несколько крон и вымотаю». Но недолго борюсь я со своей совестью: быстро опомнюсь и всегда ее одолеваю.

«Отступись же, — говорю, — от меня! Цыц, а то по лбу стукну! Ты не видишь, что ли, что я уже перешел в другую веру, что слизал с себя это мужицкое пятно? Иди под задранные полы сардака, а от меня отойди! Не я такой порядок установил на свете, да и не я за него ответчик!»

Не думайте, однако, что из-за этого я вовсе брезгаю народной одежей. Нет, я не меньший патриот, чем другие. Я люблю свое родное. Вот недавно купил я своему Петрусю (ему три годика, дай ему бог здоровья) вышитый полушубок, расписную сумочку и шляпу с павлиньим пером. Как вырядилось дитятко мое, бегает по хате, каждый уголок веселит. Точно как цветочек в мае по быстрому ручейку плывет. Говорю вам, стены улыбаются дитяти!

— Тешься, — говорю, — сынок, пока мал, потому что как вырастешь, то будешь одеваться так же, как и я.

А глупая баба опять свое.

— Я бы, — говорит, — не позволила так поганить свое дитя!

А я ей, может в сотый раз, объясняю:

— Цыц, ты, глупая! Я не враг своему дитятку, не хочу его клеймить, чтоб костей моих после не проклинал, что по моей вине не смог высвободиться из мужицкого ярма. Не бойся! На век нашего Петруся хватит народной одежи!

Те же, которые ее так сильно любят и боятся, что она исчезнет, пускай носят ее сами. Просим! Если уж разделится это клеймо на всех нас, то оно перестанет уже быть признаком несчастного мужичества. Вот тогда и я вернусь к ней.