Чтение онлайн

Но существует целая группа малышей, заболевших совсем по другим причинам: во время беременности их мамаши для того, чтобы не потолстеть и не попасть в резервацию вместе с новорождёнными, принимали черт знает какие меры. Кто во что горазд, дурные, отравленные Голливудом молодые женщины голодали, вырывали съеденое, не ели белка, не употребляли зёрен, отказывались от сахара, травили себя обезжиренной, обессахаренной, обескрахмаленной и обезмолоченной мерзостью, сидели на идиотических диетах, перегружались в спортзалах, пили слабительное или лекарства, снижающие аппетит, ходили к гипнотизёрам, покупали всякие гадости у бессовестных обманщиков, которые не стесняются наживаться на чужих бедах: только бы не растолстеть, только бы не набрать лишнего фунта, только бы сбросить вес. В результате они, даже если и не совсем располневшие, всё равно попали в резервацию: разве ждёт что-нибудь хорошее больных детей в мире, которым властвуют здоровые?

Впрочем, кого можно в чем обвинять, когда жизнь прокрутила каждого с детства через свою мясорубку?
– Так утверждают обе, Минди и Трэйси, которых по каким-то необъяснимым причинам все, что сотворили с ними обстоятельства, в злодеек не превратило.

Наши тела - тела профессиональных пловцов, обточенные водой. Ни на одном из нас, служителей бассейна, не найдёте излишков. Однако, Двайт единственный, кто работает в резервации по необходимости. Мы, все остальные, находимся здесь по одной простой причине: хотим помочь несчастным. Это не поза, не громкие слова. Каждого привела сюда своя дорога от собственных мучений до сострадания другим.

Трэйси родила в четырнадцать лет. Родители заставили ее отдать ребенка на адаптацию. Бедная девочка чуть не сошла с ума. Наконец, после долгих мучений и нескольких попыток самоубийства она нашла единственный для себя выход загладить вину перед своей же совестью: решила посвятить жизнь больным детям. Девушка сбежала в резервацию, где постепенно отошла. Сначала работала с крошками, которых родители бросили, чтоб не возиться с больными детьми.

Например, одна такая мамочка, будучи на шестом месяце беременности, устроила себе искусственные роды и сбежала из роддома, едва придя в себя.

Одну минуточку: не торопитесь обвинять того, кого бессердечная подлость окружения привела к жестокосердному шагу, - снова в один голос повторяют и Трэйси, и Минди.

Да, так вот: насильно исторженный из чрева матери раньше времени ребенок, вопреки издевательству над собой, каким-то чудом родился живым и не умирал. Эту избежавшую убийства кроху прямо в контейнере и трубках с питанием, воздухом и оттоком отправили в резервацию: надежды на полное выздоровление никто не питал.

Трэйси разрыдалась над контейнером с малюткой и выходила малыша. Сейчас Дэвиду уже почти три. Умненький, чистенький прекрасный здоровый мальчик. Трэйси он называет мамой, а всех работающих в резервации мужчин папами. Даже Двайт, которому начхать на всех младенцев в мире, прослезился, когда к нему подкатился глазастый клопик и, улыбнувшись, сказал: "Привет, папа. Меня зовут Дэвид и мне два года. Я люблю тебя. А ты меня любишь?"

Растроганный Двайт попытался ухлестнуть за Трэйси, но кто-то из персонала, исключительно по доброте душевной, рассказал ему всю историю девушки. Двайт по иронии или подлости, это уж как называть, судьбы (высшие инстанции сработали и тут?
– кто знает!) как раз и оказался одним из сыновей, отданных родными на адаптацию. Счастье, хоть укокошить его не попытались, а приемные родители попались порядочные.

Тем не менее, напарник тайком, знал только я, поскольку прикрывал его перед начальством, три дня не вылезал из в своей берлоги, грязно матерился и плакал текилой, а потом заявил мне: Трэйси святая, вообще не женщина, а икона, и он, дитя здорового мира, ее не достоин.

Я все-таки замечаю иногда взгляды, которые Двайт бросает на свою "икону": от святости те далеки, это подает надежду на будущее.

Минди, и у меня, видавшего виды парня, скрипят зубы и сжимаются кулаки, стоит только представить себе кое-какие детали ее истории, возненавидела белый свет после того, как подверглась групповому насилию. Бедная девочка собирала фольклор на стажировке. Пошла на свидание с каким-то гадом, который созвал несколько друзей, таких же гадов, повеселиться.

– Не стоило бы их клеймить, - вздыхает Минди.
– Ведь кто знает об их прошлом?

– Вас послушать, так и Каина нельзя обвинять, - однажды не выдержал я.

И что вы думаете, услышал в ответ?

– Конечно, нельзя, - причем, не колеблясь, в ту же секунду, безо всяких сомнений и дуэтом: и Минди, и Трэйси.

Я чуть ли не заикаться начал, но они обе, опять же дружным дуэтом талдычат.
– Ведь Каина никто не любил: ни родители, ни младший брат, ни даже сам Господь Бог. Все только воспитывали, а не любил никто. Вот он и обозлился: просто не долюбили.

Мне сразу пришел на ум старший братец, с которым не общаюсь с того самого момента, как ранним утром я выскользнул из дому со школьным рюкзачком, едва дождавшись своего шестнадцатого дня рождения, чтоб больше никогда туда не возвращаться. Зачем? И снова содрогнулся, как всегда, при мысли о семье и детстве. А теперь выясняется, это я не долюбил родню, ух не долюбил!

Да, так вот Минди, причем после всего, что с ней сделали. А издевались над несчастной изощренно и мучительно, надолго лишив жертву возможности забеременеть и родить ребёнка. Бедняжка целую вечность лечилась, если не ошибаюсь, пытается врачеваться до сих пор и по сей день тесно общается с нашей психологиней Фианой. Короче, в результате Минди пришла, наконец, к тем же выводам, что и Трэйси.

Меня, может быть, не насиловали, но детство с алкоголиком папашей и сумасшедшей мамашей было, мягко говоря, суровым. Отшибли на всю жизнь охоту улыбаться. Про смех вообще молчу. Засмеялся было раз... Так предки с двух сторон набросились меня мутузить: не фиг, мол, тут лыбиться-скалиться. Отметелили до посинения, по полной программе. Спасибо, хоть зубы не повыбивали. С тех пор сам не расслабляюсь и не верю всяким энтузиастам от показухи клыков.

Да и нельзя забывать о старшем брате, возненавидевшем меня с момента моего рождения: страшная штука ревность. Каждый из них уродовал остальных членов семейства, и все дружно - меня: я ведь был младшим и самым беззащитным.

Поэтому я рано просек: искать охраны или хоть какой-нибудь справедливости бессмысленно. Не нужно особой наблюдательности, чтобы понять: вокруг выживали только сильные, подтянутые, жилистые, выносливые, спокойные и нахальные, те, кто мог заставить других бояться себя. Поняв это, я стал заниматься доступными видами спорта, в чём преуспел: в мои семнадцать я был грозой школы. Девчонки считали за честь пройтись со мной, мальчишки безоговорочно отдали мне лидерство. Шагать бы мне по трупам до конца моих дней, но судьба распорядилась по-другому: я познакомился с Фианой.

Близнец по западному и дракон по восточному гороскопам, Фиана, недавняя эмигрантка из России, оказалась взрывной смесью. При этом умная и образованная. Тонкая штучка, еще психолог по образованию, она с первой же попытки сдала зубодробительный экзамен для подтверждения кандидатской, а потом, уже работая психологом в Редвуд Сити, шустренько сделала и докторскую не где-нибудь, а в Стэнфорде.

Начав работать в резервации, Фиана не оставила внешнего мира, но опять-таки ради помощи несчастным. Деятельная девица, она часто ездит на собрания людей, у которых не все дома. Мотается по Северной Калифорнии.

Разговорились мы с ней на одном из таких мероприятий, куда меня, наконец, привел извилистый путь хулигана и почти алкоголика. Хотел ей предложить поваляться где-нибудь в мотеле на теплой постельке и опомнился только тогда, когда до меня дошло, что мне уже вправили мозги. Никакой постельки так и не вышло, но в резервацию я вслед за Фианой попал. И никогда, ни разу о том не пожалел. Убедился: когда занимаешься чужими бедами, забываешь свои.

Я не философ, но с Фианой неоднократно беседовал и многое от нее узнал.