Чтение онлайн

Суть же в том, что она совсем на мели, и никто уже не помнит, сколько лет. Но в Голливуде всем известно, что одну свою драгоценность она никогда не закладывала: легендарный рубин, который в незапамятные времена ей преподнес магараджа Удайпура.

Затем в одно прекрасное утро уборщица обнаруживает ее, зверски убитую. Она звонит в полицию, которой не удается отыскать даже намека на рубин, и единственным указанием на личность убийцы служат буквы ЛАПД, которые актриса сумела нацарапать на стене своей спальни, прежде чем испустить дух.

Естественно, возникает подозрение, что она пыталась «ткнуть пальцем», как выразился бы Хэммет, в какого-то члена самого ЛАПД – то есть Лос-Анджелесского полицейского департамента. То есть пока там случайно не оказывается Алекса Бэддели. Присматриваясь, приглядываясь, в обычной своей манере, она истолковывает эти четыре буквы как неудавшуюся попытку умирающей сокращенно указать на пекинеса, которого она обычно называла «лапочка-деточка», и в конце концов Алекса обнаруживает рубин внутри дешевой броши-камеи, приколотой к ошейнику пекинеса.

– Ух ты! Bay, до чего здорово! – сказал Дон. – Я его прочитаю просто взахлеб.

Трабшо сложил ладони ковшиком и подул в них.

– Не пойму, зачем, черт подери, – сказал он. – Ведь вам уже подали на блюдечке весь сюжет.

– Не торопитесь, старший инспектор, не торопитесь, – ехидно вмешалась Эвадна Маунт. – Заметьте, я ведь не назвала настоящего убийцу.

– Пша, тут голову ломать не над чем. Уборщица, кто же еще?

Писательница испустила торжествующий вопль.

– Ха! Именно так, по моим расчетам, и должны были подумать читатели. На самом же деле убийцей все-таки оказывается полицейский, «скурвившийся коп», как их называют янки. Двойной виток, понимаете? Буквы ЛАПД означали именно то, о чем сперва подумали все, и никакого отношения к пекинесу не имели. В предсмертных судорогах кинозвезда из последних сил действительно старалась назвать своего убийцу. Таким образом, даже когда Алекса Бэддели допускает промашку, она ее не допускает! Эге, Трабшо, что вы скажете на это? Трабшо? Вы слушаете?

Удивившись, что ответа не последовало, она внезапно осознала, что старший инспектор отстал от нее на несколько шагов и внезапно остановился. Изогнув ладонь надо лбом, почти мистически точно повторив жест, за час до того сделанный полковником, он пытался различить кого-то или что-то в отдалении.

Воцарилось зловещее молчание. Остальные старались разглядеть, что именно могло привлечь внимание старшего инспектора. Сперва – ничего. Затем среди беспокойной игры теней из снега возникло нечто темное и бесформенное, будто куча изношенной одежды, бесцеремонно выброшенной в никуда, в самую его середину. И едва взгляд охватывал контуры этого бугра, как его неумолимо притягивал другой бугор, поменьше, чуть в стороне.

– Что за… – сказал Трабшо, сдергивая свою тартановую кепку и почесывая лысый затылок.

– Так это же… – сказала Эвадна Маунт, – я… я… я абсолютно… – Затем, судорожно проглотив конец фразы, она вскричала: – О-о-о!!!

– Что это? Что это? – воскликнул полицейский. – Зрение у меня не прежнее… наверное, скоро придется раскошелиться на очки… а свет фонариков меня только слепит.

Несколько мучительных секунд Эвадна Маунт предпочитала молчать, а затем:

– Трабшо, – наконец выговорила она, – я… я еще не вижу, что такое больший из бугров, хотя, – добавила она мрачно, – и догадываюсь. Но боюсь, очень боюсь, что меньший – это… это Тобермори.

Губы Трабшо так крепко сжали трубку, что чуть было не перекусили ее, и он устремился полушагом-полубегом к этим двум зловещим теням на горизонте.

Первое из тел, озаренное резким желтым лучом фонарика, принадлежало Тобермори. Пес лежал на боку, и если бы не клочья пены на морде, не разможженная грудная клетка и не пятнышки крови, окропившие снежный покров, могло показаться, будто он просто спит. Однако он не спал, он был мертв. И все же дыхание жизни покинуло его тело так недавно и с такой поспешностью, что его ноздри, хотя более и не подергивались, все еще оставались влажными.

Никто не осмелился даже прикинуть, что испытывал Трабшо, глядя на своего мертвого друга. Затем наконец он направил луч своего фонарика на больший из бесформенных бугров. Разумеется, никто не терялся в догадках. Все знали, что это может быть только полковник.

– О Господи! – прошептал Дон.

– Скотина! – ахнула Эвадна Маунт. – Такая гнусность! Рей Джентри был отребьем… но Роджер? Зачем кому-либо понадобилось убивать Роджера?

Старший инспектор не стал тратить времени на изъявления горя или бешенства. Он нагнулся над телом, как терьер на страже над крысиной норой, и прижал голову к груди полковника. Затем, глядя вверх на гроздь лиц над его собственным, он торжествующе вскричал:

– Он жив! Он еще жив!

На первый взгляд, полковник показался им столь же мертвым, как и Тобермори. Но когда луч света ударил прямо в его лицо, веки – и правое, и левое – начали подергиваться – независимо друг от друга, необычное и довольно жуткое зрелище, – и примерно каждые пять секунд судорожная прерывистая дрожь пробегала то по одному его плечу, то по другому.

– Что с ним такое?

– Думаю, он в коме, Фаррар. Возможно, внутреннее кровоизлияние, и даже не исключено, что с ним случился удар. Ролф разберется. Но он, бесспорно, жив. Взгляните. – Полицейский направил свой указательный палец на окровавленную прореху в пальто полковника. – Убийца, конечно, целился в сердце, но, видите, пуля попала слишком высоко и пронзила плечо навылет.

Быстро оглядев окружающую пустошь, он пробормотал:

– Искать пулю в такую погоду нет смысла. Как и следы. Их давно занесло снегом.

Он вновь посмотрел на бесчувственного полковника.

– Я не врач, – продолжал он, – но в свое время мне часто приходилось иметь дело с людьми, в которых стреляли, и я убежден, что его можно спасти.

– Но что нам делать? – спросил Дон. – Всегда же говорят, что трогать раненых не следует.

– Говорят-то говорят, но меня менее заботит рана, судя по всему, несерьезная, сколько возможная психологическая реакция. Нет, я не рекомендую оставлять старика лежать здесь на холодной земле, пока кто-то из нас сбегает за Ролфом. Тут нет выбора: мы должны сами отнести его в дом.

– Угу, вы, конечно, правы.

Дон сразу же сбросил свою енотовую куртку и сказал Трабшо:

– Вот. Ее можно использовать. Ну, знаете, как носилки?

– Ну-у-у, пуловер на вас тонковат. Не боитесь замерзнуть до смерти?

– Обо мне не беспокойтесь, все будет о'кей.

– Молодчага, – одобрительно сказал Трабшо. – Попросту молодец.

Тут вмешалась Эвадна Маунт:

– А Тобермори?

– Знаю, знаю… Но сейчас самое важное отнести полковника в дом. Не думайте, что я забыл про старину Тобера. Я его не забыл и никогда не забуду. Но пока нам придется оставить его тут. Я вернусь попозже и… позабочусь, чтобы он был достойно похоронен. И благодарю вас, что вы про это заговорили. Я тронут.

– Но зачем было пристреливать бедного старого слепого пса? – сказал Дон. – Чистой воды чокнутость.

И опять Трабшо посмотрел на безжизненное тело существа, которое прежде было его самым верным, а под конец – и единственным другом, и на несколько секунд его природная невозмутимость уступила место подлинному и зримому страданию.

– Нет, сынок, он никак не чокнутый, – ответил он негромко. – Тобер был слепым, но недаром говорят, что сохранившиеся четыре чувства слепого – и особенно обоняние – обостряются из-за потери зрения, и, думается, то же относится и к собакам, и, возможно, в большей степени. Тобермори был свидетелем, немым свидетелем, а потому его нужно было заставить замолчать. Собаки, даже слепые собаки, различают хорошее и плохое. Он бы рычал и ворчал на убийцу, не переставая.