Чтение онлайн

К сожалению, и до сегодняшнего дня злостное манипулирование оперативными возможностями продолжается в полной мере. С одной стороны, закон содержит ясный и четкий запрет на использование в процессе доказывания результатов оперативно-розыскной деятельности, если они не отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам Уголовно-процессуальным кодексом. С другой – по-прежнему не проверяемые следователями, прокурорами и судьями на истинность оперативные данные учитываются при принятии процессуальных решений, от которых порой зависит судьба уголовного дела и его фигурантов.

Познавательности ради следует отметить, что вышеупомянутый ДРО заботился не только о наших доверителях Михаиле Ходорковском и Платоне Лебедеве. Другие фигуранты «дела ЮКОСа» также не оставались без его пристального внимания. Одним из таких «счастливцев» был ставший в итоге инвалидом Антонио Вальдес-Гарсия, о котором мы подробнее расскажем далее, когда речь пойдет об иных жертвах разгрома нефтяной компании. Однако сейчас все же целесообразно привести пример, наглядно демонстрирующий относительно безобидные, хотя и основанные на обмане методы, использовавшиеся, по рассказам Вальдеса-Гарсии, представителями силовых ведомств.

Итак, в данных в Испании под присягой 3 января 2008 года показаниях он рассказал о том, как некий полковник Козловский убеждал его по телефону, не опасаясь ничего, вернуться в Россию и рассказать все известное по «делу ЮКОСа». Были даны заверения, что следственные органы уверены в его невиновности. Чтобы убедиться в надежности выдаваемых на словах гарантий, Вальдес-Гарсия попросил организовать разговор непосредственно с начальником управления Генеральной прокуратуры РФ по расследованию особо важных дел В. Лысейко, что и было обещано. Далее предоставим слово самому Гарсии: «Козловский сказал, что обеспечит мне разговор с Лысейко, и дал мне номер телефона… Когда я позвонил по этому телефону и поговорил с взявшим трубку мужчиной, у меня создалось впечатление, что то, каким языком говорил этот человек, какой тон он использовал, не соответствует тому, как разговаривал бы человек, занимающий такую должность, как Лысейко… Человек, взявший трубку по номеру, данному мне Козловским, приводил философские аргументы, цитируя Шопенгауэра, с тем, чтобы убедить меня в том, что морально правильным выбором было бы мое возвращение в Россию. Позже, когда я вернулся в Россию, я спросил Козловского, кто же в тот день взял трубку. Козловский подтвердил, что это просто был какой-то парень из его подчиненных, так что моя интуиция меня не подвела – это действительно был не Лысейко».

Говоря о деятельности «бойцов невидимого фронта», нельзя обойти вниманием и ту часть их деятельности, которая направлена на контроль за работой защитников, а порой и на неприкрытое противодействие им.

Начну с выражения уверенности в том, что любой занимающийся не самыми мелкими делами адвокат знает, что оперативные службы проявляют к нему тот или иной интерес в зависимости от полученных от следствия заданий, собственной инициативы или конкретных обстоятельств дела. Как проявляется этот интерес – понятно, и представители правоохранительных структур порой этого даже не скрывают.

Вспоминаю, как когда-то в связи с работой по совершенно другому «нефтяному» делу я находился в служебном кабинете одного из следователей Следственного комитета МВД РФ, вероятно симпатизировавшего либо моему подзащитному, либо мне. Задумчиво глядя в окно, он вдруг спросил меня: «Что, Константин Евгеньевич, сложности с зятем одолевают?» Я ничего не ответил, тем более что никаких разговоров на такого рода темы ни с кем из посторонних никогда не вел. А придя домой, устроил взбучку жене и теще, предупредив, что телефон нужен для срочных и коротких сообщений, а не для многочасового обсуждения семейных проблем. Естественно, и для себя я также сделал надлежащие выводы.

Подобных примеров по юкосовским делам я могу привести достаточное количество. Среди них есть очень показательные, и даже жаль, что в каких-то случаях нет возможности раскрыть все подробности, дабы не ставить под удар своих информаторов.

Но такого рода контроль за адвокатами является абсолютно противоправным. В федеральном законе «Об адвокатской деятельности и адвокатуре» в статье, посвященной защите адвокатской тайны, четко сказано: «Проведение оперативно-розыскных мероприятий и следственных действий в отношении адвоката (в том числе в жилых и служебных помещениях, используемых им для осуществления адвокатской деятельности) допускается только на основании судебного решения». Стоит ли говорить, что никаких судебных решений нам не предъявлялось, ни когда проводились не особенно скрываемые оперативно-розыскные мероприятия, ни, как правило, при проведении следственных действий, например обысков у работавших с ЮКОСом адвокатов на рабочем месте.

В то же время были достаточные основания считать, что встречи защитников с клиентами в условиях следственных изоляторов подвергаются постоянному не только визуальному (что не возбраняется), но и техническому слуховому контролю (что категорически запрещено). Вряд ли является случайностью закрепление в московских изоляторах за нашими подзащитными постоянно одних и тех же кабинетов для свиданий с адвокатами. Однажды я прибыл в СИЗО «Матросская Тишина», когда такой кабинет был занят другими адвокатами, работавшими по своему делу. После чего сотрудник изолятора попросил их сменить помещение, чтобы я смог увидеться с Лебедевым, несмотря на то, что на этаже было достаточно других свободных кабинетов. Комментарии, как говорится, излишни.

Такими же наблюдениями, полагаю, мог бы поделиться едва ли не каждый из защитников из числа работавших по делу Михаила Ходорковского и Платона Лебедева. К примеру, в одном из своих выступлений в Хамовническом суде Юрий Шмидт поведал следующую историю. После вынесения первого приговора, в августе 2005 года, Ходорковский и его адвокаты занимались изучением протокола судебного заседания по делу, когда вдруг неожиданно было вынесено постановление об ограничении срока такого ознакомления. А буквально за два дня до этого на свидании в следственном изоляторе Ходорковский сказал, что он решил написать заявление о выдвижении своей кандидатуры на дополнительных выборах в Государственную думу. Далее дословно цитирую Шмидта, чьи слова наполнены явным сарказмом: «В тюрьме, естественно, обеспечена полная звукоизоляция… но остается фактом, что едва мы переговорили на эту тему, как вышло постановление об ограничении срока об ознакомлении с протоколом».

Твердо убежден, что такого рода прослушивание имеет определенную распространенность, особенно по так называемым резонансным делам. Чтобы далеко не ходить за иными примерами, скажу, что я вместе с несколькими своими коллегами, которые в случае необходимости смогут подтвердить сказанное, как-то принимал участие в деле, где в ходе расследования речь шла о законности действий целого ряда следователей, кому грозила уголовная ответственность. И в их показаниях открыто фигурировали данные о контроле переговоров лиц, встречающихся в следственных кабинетах СИЗО.

Кстати, доказательства использования такого рода незаконных методов контроля за защитниками поступают регулярно. Например, уже во время написания этой книги мой коллега по Совету Адвокатской палаты г. Москвы Роберт Зиновьев, являющийся председателем комиссии по защите профессиональных и социальных прав адвокатов, ознакомил меня с некоторыми документами, касающимися уголовного дела, связанного с противозаконным преследованием защитника Б-ва и впоследствии прекращенного по причине отсутствия состава преступления [49] . Среди них имеется указание следователю со стороны и.о. руководителя управления процессуального контроля ГСУ СК РФ по г. Москве о том, что предстоит сделать в ходе расследования. Наше внимание привлек следующий пункт: истребовать в следственном изоляторе сведения о том, проводилась ли аудио– и видеозапись во время свидания арестованного и Б-ва.

О чем тут, собственно, говорить, если в обвинительном заключении по второму делу Ходорковского и Лебедева приводились категорические утверждения о содержании конфиденциальных бесед наших доверителей со своими адвокатами в условиях следственного изолятора. По этому поводу защита в одном из адресованных суду заявлений указывала, что данный факт не оставляет сомнений в использовании стороной обвинения методов незаконного прослушивания разговоров, осуществляемых так называемыми средствами сертифицированного контроля.