Чтение онлайн

— Какие там доказательства? Нет, конечно. Не нужно мне никаких доказательств. Я просто знаю, что у него на уме.

— Не надо позволять этим мелочам выводить себя из равновесия, Франсуа. Учись у священнослужителей терпению и смирению. И жди…

— Жди!.. Вот этого-то я как раз и не хочу. Я должен действовать!

— Мне кажется, Франсуа, — грустно сказала графиня, — что поторопившись, ты можешь сделать ошибку.

Франсуа не нашелся, что сказать в ответ. Он мрачно посмотрел на жену, и ему показалось, что на ее гордых устах промелькнула еле заметная улыбка удовлетворения. Испытывая легкое раздражение, он все же отбросил мысль об этом и решил, что пора вернуться в замок, чтобы приложиться к кубку приправленного пряностями вина.

Так он и сделал: начал пить сразу после обеда, и к вечеру выпил уже очень изрядно.

Июнь 1183 года, долина реки Дордонь.

Весной того же года принц Генрих, не имея средств на оплату своих наемников-фламандцев, прибегнул — и не в первый раз — к разграблению сокровищ, накопленных провинциальными аббатствами. Принцу удалось добиться, чтобы некоторые его сторонники, хоть и неохотно, но поддержали это предприятие. Но большинство аквитанских баронов поостереглись. Они боялись связываться с принцем, который воевал и с отцом, и с братом и не имел реальной власти ни в одной стране. Лишь очень немногие оказали ему поддержку, вручив значительные суммы в золотой монете. А золото — это то, в чем принц нуждался больше всего.

И принц решился.

Он прошелся набегом по церквям Бретани. Он ограбил аббатство Святого Марциала в Лиможе. Но последним и наиболее возмутительным поступком принца было ограбление ковчега в аквитанском Рокамадуре, где его наемники не только присвоили знаменитый меч, который по легенде принадлежал Роланду, но и совершили святотатство, осквернив мощи святого Амадура.

Меч впоследствии продали за неплохие деньги, и кое-кто из наемников получил обещанное.

Дальнейшее современники восприняли как перст Божий.

Принц подхватил дизентерию и сильно захворал. Когда Генрих прибыл в Мартель, его разместили в доме на углу рыночной площади, владельцы которого симпатизировали ему.

Его наемники, стоящие лагерем на площади, надеялись что их предводитель поправится — еще не всем было заплачено.

Граждане Мартеля закрыли ставни, задвинули на засовы свои окна и двери и велели женщинам, особенно тем, кто помоложе и покрасивее, сидеть по домам. Они тоже надеялись, что принц выздоровеет, ибо до граждан Мартеля дошел тревожный слух о бедственном положении наемников.

В комнате на верхнем этаже дома, окна которого выходили на площадь, принц метался в горячке. Его слуга, скрестив ноги, сидел за дверью покоя. Хотя дверь была закрыта, стоны больного и звуки рвоты были отчетливо слышны, особенно по ночам. Слуга ждал за дверью, пока наконец из комнаты больного не вышел личный капеллан принца, сведущий во врачебном искусстве.

Слуга, крепко сложенный парень с прямыми темно-русыми волосами и голубыми глазами, вскочил на ноги.

— Отец, ему не лучше?

Капеллан отрицательно покачал выстриженной на макушке головой.

— Боюсь, что нет, Гюйон. Его светлости теперь хуже, чем когда мы приехали сюда. Вынеси эти простыни вниз и прокипяти их в котле. — С этими словами священник швырнул слуге ворох замаранных тряпок, от которых исходила ужасная вонь.

— Будет сделано, отче.

— И позаботься, чтобы был запас чистого постельного белья. Единственное, что мы можем сделать — это молиться и держать его в чистоте. Потом приходи ко мне за благословением.

— Хорошо, отче.

Чувствуя, что смерть стоит за стеной, принц Генрих покаялся во всех своих грехах и совершенных преступлениях и послал записку своему отцу, в которой просил у него прощения за свое неповиновение. Он был настолько уверен, что скоро увидит ад, что раздал приближенным все свои земные пожитки.

Он отдал Гюйону, верному своему слуге, некоторые из тех немногих вещей, что оставались с ним до печального конца — массивное золотое кольцо и золотую брошь.

Когда из Лиможа прибыл гонец Генриха Плантагенета с личным прощением короля Англии, все его опасения о возможной неискренности обманщика и бунтовщика отлетели прочь, как только он увидел больного. Принц самозабвенно каялся в доме, выходящем окнами на рыночную площадь.

В качестве символа покаяния в преступлениях против Бога и его служителей на земле принц надел на шею веревочную петлю, и, даже в часы агонии, под плащом крестоносца на нем была грубая власяница. Он лежал на ложе, засыпанном пеплом и золой. На грудь себе он велел возложить тяжелый деревянный крест.

Генрих еще слышал, как явился гонец, привезший отцовское послание, и надел себе на палец сапфировое кольцо, присланное ему отцом в знак прощения всех обид.

Вскоре, в серый сумрачный час перед рассветом, он скончался.

Гюйон, вообще-то парень преданный, дураком не был. Скорее всего, думал он, фламандцам не понравится, что тот, кому они служили, умер, и им не видать обещанных денег как своих ушей. Он не хотел, чтобы из-за кольца и броши ему перерезали глотку. И как только сын короля испустил последний вздох, Гюйон тотчас же собрал в узел свои пожитки и выбрался из дома через черный ход.

Когда первые лучи солнца осветили крыши Мартеля, он был уже в седле, на расстоянии мили от городских стен.

Бунт, замышлявшийся наследником, прекратился с его кончиной.

Март 1186 года.

Аптекарский садик графини Элеанор был уже хорошо обустроен. Когда весной проклюнулись первые побеги, она взяла с собой Арлетту, чтобы обсудить план посадок.

Обрадованная возможностью покинуть помещения замка и выйти на солнышко, пусть даже только во внутренний дворик, девушка смотрела на пробуждающиеся к жизни растения и внимательно слушала пояснения Элеанор. Теперь ей было пятнадцать лет; она была уже взрослая, достигнув того возраста, в котором ее должны выдать замуж. До следующего Рождества ее отошлют к графу Этьену. Несмотря на соглашение с Луи Фавеллом, которое подписал ее отец, она так и не съездила в Ля Фортресс летом 1183 года и еще не разу не видела своего суженого. Причины отмены поездки были чисто политическими, да Арлетта и не настаивала на соблюдении договора, стремясь надышаться милым ей воздухом Хуэльгастеля. Она еще насладится ролью графини Фавелл. Однако в последнее время Арлетта заметила, что ее собственное отношение к предстоящему браку претерпело некоторые изменения.

Большую часть своей жизни Арлетта ощущала себя существом бессильным, не способным вернуть с того света свою мать, заставить отца полюбить себя, оказать какое-то влияние на жизнь в замке. Но однажды, наблюдая за времяпровождением Элеанор, ей в голову пришла мысль, что если она сама станет графиней, все резко переменится. Так или иначе, но Элеанор научилась влиять на ее отца. Возможно, и она со временем научится диктовать свою волю графу Этьену.

На самом деле робкая и учтивая графиня Элеанор оказалась женщиной, с которой нужно было считаться. Она не набрасывалась на возникшее перед ней препятствие как бык на ворота. Напротив, она спокойно, неторопливо докапывалась до сути. И такой подход, как вскоре поняла Арлетта, оказывался самым эффективным.