Чтение онлайн

Сумасшедшая. Все они сумасшедшие.

И что это должно значить? Дьявольская геометрия, связывающая миры? Существо с розовым глазом попало в его квартиру по ненормативным воздуховодам? А в квартиры соседей? Теперь у каждого по домовенку?

Снова разболелась голова.

Он отпер дверь в тамбур и замер, глядя на вспученный коврик для ног. Ткнул бугорок носком ботинка, поддел край коврика.

Под ковриком лежал мертвый голубь. За соседской дверью захихикали.

Тяжело дыша, Игорь присел на корточки, завернул смердящую птицу в купленный пуховик, спустился на первый этаж и сунул в почтовый ящик соседей.

Тварь была черной, как засохшая кровь. Вся кожисто-морщинистая, бесформенная, с бельмами глаз. В кривом маленьком рту торчали желтые зубы. Она выползла в круг света от коридорного светильника. Зашипела. Белые глаза нетерпеливо вращались в глазницах. На спине твари сидело существо с руками-шпателями, уродливый нос раскрылся – и влажный розовый глаз нашел Игоря, в сонной одури смотрящего на гостей с дивана.

Морщинистая тварь подползла ближе.

– Моя крепость! Моя! – Игорь размахнулся и запустил в нее тем, что прятал за спиной. Своим оберегом.

Каблук леопардового сапожка угодил аккурат в белый глаз. Глаз вытек из глазницы и длинной каплей потянулся к упавшей на пол обуви. Тварь заколыхалась и отползла в темноту.

Игорь закричал.

Кричал он до тех пор, пока кошмар не рассыпался, как сигаретный пепел.

Он потерял счет времени. Казалось, живет здесь долго, очень-очень долго.

Жалюзи оставались задраенными даже днем, поросли бахромой пыли; жидкие полосы света ложились на стены и медленно опускались по ним с приближением ночи. Его глаза приспособились к темноте. Он выкрутил лампочки, разбил их и посыпал осколками пол ванной и коридора. Квартира пахла плесенью, он вдыхал приятный душок полной грудью, искал его ноздрями.

Дом тоже дышал. Краска на потолке пошла трещинами, в некоторых местах вывалились куски шпаклевки. Обои висели клочьями, из стен торчала выдранная проводка. Радиатор выглядел так, будто в него долго били копытом. Подоконник пятнали бурые следы босых ног. Диван криво стоял поперек зала, весь покрытый темными пятнами и хлопьями пыли, в рваных дырах виднелась набивка.

Когда у него появился план, он сложил диван и задвинул его в угол. Принес с лоджии листы гипсокартона, силикатные блоки, кирпичи, минеральную вату, оставшуюся после ремонта плитку. Разобрал кровать, шкафы и компьютерный стол. Ссыпал в кучу гвозди и шурупы, подготовил инструменты, вытряс в тазик плиточный клей.

С улицы доносился крик Дюймовочки:

– Да он это, он! Снизу! Ночью между стенами прополз и всю исхватал! Ты же видел синяки!

Игорь нахмурился, включил строительный миксер и принялся за работу.

В своем убежище, где его не достанут твари из вентиляции, он почувствовал себя в безопасности. Лежал и смотрел на крышку, из-под которой несколько дней или недель назад выбил подпорки, – о, как она грохнулась на стенки его новой квартиры! Возвестила о безопасности! Тварям ни за что не попасть внутрь. Он будет смеяться над их бесплодными попытками, начнет хохотать, когда сработает один из датчиков движения, которые он подключил в цепь с ногами робота.

Дом внутри дома. Самая маленькая матрешка – самая защищенная.

Вытянув руки вдоль тела, он смотрел на черный испод крышки, в черное зеркало, и делал лицевую гимнастику. Двигал мускулами лица, гримасничал, смеялся, когда незнакомый бородатый человек в отражении отвечал тем же. Глаза у человека были пустыми, лицо покрыто цементом, даже брови и борода, в ушах торчали кусочки минеральной ваты. Человек выглядел счастливым.

Вместе они мысленно ходили по улицам города. И радовались, что могли возвратиться, когда захотят. Возвратиться в свою крепость. В густую выморочную тишину.

Иногда он слышал далекий шум: его бывшие соседи ползли по извилистым тоннелям, их тела удлинялись и изламывались. Мамаша. Девочка с дредами. Крикливая Дюймовочка. Мальчик-даун с мертвым голубем в зубах. Они пытались сесть, но не могли. Они стонали, жаловались набитыми грязью ртами. Шуршали. Извивались. Все, кто не нашел убежища, не скрылся от тварей. Так сказал человек в черном зеркале.

Моя крепость

< image id="i4032627129" l:href="#"/>

моя

я

В последнем проблеске сознания он понимает, что тварям не нужны ходы и щели – не те, что он закрыл, замазал и законопатил. Если они пробрались в эту реальность, то найдут и как проникнуть в самодельный гроб из строительного и мебельного хлама.

Он обшаривает скудное пространство своего убежища и, когда находит в угловатом мраке то, чего там не должно быть – холодную, шершавую, плоскую ладонь, – уже не кричит.

Громко хихикает в черную крышку.

Тягачи швыряло на застругах. Тяжелые машины карабкались на снежные гребни, переваливались, ныряли. Вверх – вниз, вверх – вниз…

Ко всему привыкаешь. К сухопутной качке, от которой тошнотно вздрагивают внутренности. К ужасному грохоту. К разлуке.

Игнат Люм, походный повар, сложил вдвое письмо и спрятал в конверт. Опустил на стол. Конверт подпрыгнул и заскользил к противоположному краю. Люм накрыл его ладонью.

«Говорят, чувства крепнут в разлуке…»

Он часто перечитывал эти строки, знал их наизусть, слышал голос жены за красивым, по-весеннему цветущим, вьющимся почерком, но… слова ведь только слова. Впрочем, что еще остается. Не скоро свидится с Настей, теперь как угодно может повернуться. Шестнадцать тысяч километров разделяли побережье Антарктики и Васильевский остров, и Люм продолжал удаляться от Насти (но не от ее прощального взгляда) – вверх и вниз, вверх и вниз, до привычной судороги в желудке, по твердым, как камень, волнам, цепляясь за полки камбузного балка, окруженный настойчивым дребезжанием. Гороху в погремушке уютней! Надо было напроситься в кабину к Мише Груму, но хотелось побыть одному, а Миша ведь как настроенный на «Радио Сахалин» приемник, хотя в такой грохот поди побалакай, да и язык откусить недолго…