Чтение онлайн

Это было очень хлопотливое время, и я целыми днями бегала с Ричардом по магазинам, покупая разные необходимые ему вещи. Я уж не говорю о тех вещах, которые он накупил бы сам, будь ему предоставлена эта возможность. Со мной он был вполне откровенен и зачастую так разумно и с таким чувством говорил о своих ошибках и своих твердых намерениях и так широко распространялся на тему о том, какой поддержкой служат для него наши беседы, что мне никогда не надоедало разговаривать с ним.

Всю эту неделю к нам часто приходил один отставной солдат кавалерийского полка, обучавший Ричарда фехтованию. Это был красивый, грубовато-добродушный мужчина, с открытым лицом и непринужденным обращением, вот уже несколько месяцев занимавшийся с Ричардом. Я так много слышала о нем не только от Ричарда, но и от опекуна, что как-то раз утром, после завтрака, когда солдат пришел, я нарочно уселась со своим рукодельем в гостиной.

– Доброе утро, мистер Джордж, - сказал опекун, который тоже был в комнате.
– Мистер Карстон скоро придет. А пока мисс Саммерсон будет очень рада познакомиться с вами. Присаживайтесь.

Он сел, как мне показалось, слегка смущенный моим присутствием, и, не глядя на меня, принялся поглаживать верхнюю губу широкой загорелой рукой.

– Вы всегда появляетесь вовремя - как солнце, - сказал мистер Джарндис.

– По-военному, сэр, - отозвался тот.
– Привычка, просто привычка, сэр. Я совсем не деловой человек.

– Однако у вас, как я слышал, большое заведение, - заметил мистер Джарндис.

– Не особенно, сэр. Я держу галерею-тир, но не очень-то большую.

– А как по-вашему, мистер Карстон хорошо стреляет и фехтует?
– спросил опекун.

– Довольно хорошо, сэр, - ответил мистер Джордж, сложив руки на широкой груди и сделавшись как будто еще крупнее.
– Если бы мистер Карстон увлекся этими занятиями, он мог бы сделать огромные успехи.

– Но он, очевидно, ими не увлекается?
– сказал опекун.

– Вначале он занимался с увлечением, а теперь нет... не увлекается. Может, он увлечен чем-нибудь другим... может быть, какой-нибудь молодой леди.

Его живые темные глаза впервые остановились на мне.

– Уверяю вас, мистер Джордж, что он увлечен не мной, - сказала я со смехом, - хотя вы, должно быть, заподозрили меня.

Он залился румянцем, проступившим сквозь его загар, и поклонился мне по-военному.

– Надеюсь, я не оскорбил вас, мисс. Ведь я простой солдат, человек неотесанный.

– Ничуть не оскорбили, - сказала я.
– Я считаю это комплиментом.

Если вначале он почти не смотрел в мою сторону, то теперь взглянул на меня несколько раз подряд.

– Прошу прощения, сэр, - обратился он к опекуну с застенчивостью, свойственной иным мужественным людям, - но вы оказали мне честь назвать фамилию молодой леди...

– Мисс Саммерсон.

– Мисс Саммерсон, - повторил он и снова взглянул на меня.

– Вам знакома эта фамилия?
– спросила я.

– Нет, мисс, по-моему, я такой никогда не слыхал. Но мне кажется, будто я с вами где-то встречался.

– Вряд ли, - усомнилась я, подняв голову и отрываясь от своего рукоделья, - его слова и манеры были так непосредственны, что я обрадовалась случаю посмотреть на него.
– У меня очень хорошая память на лица.

– У меня тоже, мисс, - отозвался он, повернувшись ко мне, и тогда я хорошо разглядела его темные глаза и широкий лоб.
– Хм! Не знаю, почему мне это показалось.

Он снова покраснел и так смутился, тщетно силясь вспомнить, где именно он мог меня видеть, что опекун пришел к нему на помощь.

– У вас много учеников, мистер Джордж?

– То много, то мало, сэр. Большей частью маловато - не хватает на жизнь.

– А какого рода люди приходят упражняться в вашей галерее?

– Всякие люди, сэр. И англичане и иностранцы. От джентльменов до подмастерьев. Не так давно приходили ко мне и француженки и оказались большими мастерицами стрелять из пистолета. А сумасбродов, конечно, сколько угодно; впрочем, эти шляются всюду - была бы дверь открыта.

– Надеюсь, к вам не заглядывают люди оскорбленные, из тех, что замышляют окончить свою практику на живых мишенях?
– сказал опекун, улыбаясь.

– Таких не много, сэр, но бывают. Большинство приходит или упражняться... или от нечего делать. Тех и других примерно поровну. Прошу прощения, сэр, - продолжал мистер Джордж, выпрямившись, расставив локти и упершись руками в колени, - вы, кажется, участвуете в тяжбе, которая разбирается в Канцлерском суде?

– К несчастью, да.

– У меня бывал один из ваших товарищей по несчастью, сэр.

– Тоже какой-нибудь истец, чье дело разбирается в Канцлерском суде? спросил опекун.
– А зачем он приходил?

– Человек этот был затравлен, загнан, замучен оттого, что его, так сказать, гоняли взад-вперед от старта к финишу и от финиша к старту, и он вроде как помешался, - объяснил мистер Джордж.
– Не думаю, чтобы ему взбрело в голову кого-нибудь пристрелить, но он был в таком озлоблении, в такой ярости, что платил за пятьдесят выстрелов и стрелял до седьмого пота. Как-то раз, когда в галерее никого больше не было и он гневно рассказывал мне о своих обидах, я сказал ему: "Если такая стрельба служит для вас отдушиной, приятель, - прекрасно; но мне не очень нравится, что вы, в теперешнем вашем настроении, столь усердно ей предаетесь; лучше бы вам пристраститься к чему-нибудь другому". Я был начеку - ведь он прямо обезумел, того и гляди затрещину даст, - однако он на меня не рассердился и сразу перестал стрелять. Мы пожали друг другу руки и вроде как подружились.

– Кто же он такой?
– спросил опекун, как видно заинтересованный.

– Когда-то был мелким фермером в Шропшире, но теперь его превратили в затравленного быка, - ответил мистер Джордж.

– А это, случайно, не Гридли?

– Он самый, сэр.

Мы с опекуном немного поговорили о том, "как тесен мир", а мистер Джордж снова бросил на меня несколько быстрых, острых взглядов, и я тогда объяснила ему, каким образом мы узнали фамилию его клиента. Он опять поклонился по-военному - в благодарность за мое "снисхождение", как он выразился.

– Не знаю, - начал он, глядя на меня, - почему мне опять кажется... но... чепуха! Чего только не взбредет в голову!

Он провел тяжелой рукой по жестким темным волосам, как бы затем, чтобы отогнать какие-то посторонние мысли, и, немного подавшись вперед, сел, уперев одну руку в бок, а другую положив на колено, и в задумчивости устремил глаза на пол.

– Очень жаль, что этот Гридли снова попал в беду из-за своей вспыльчивости и теперь скрывается, как я слышал, - сказал опекун.