Чтение онлайн

И снова показания Барановского:

«Когда все пригнанные были расстреляны, ко мне на станцию Румбула пришел один офицер по фамилии Олиньш, который от меня потребовал по телефону вызвать город Ригу. Олиньш требовал выслать смену охраны или выслать покушать, т. к. они весь день не ели и устали. Разговорившись, офицер Олиньш мне сказал, что сегодня расстреляли 36–38 000 человек евреев. Он же заявил, что многие из них еще живы, особенно дети и верхний ряд в ямах, потому что уже было темно. Слова Олиньша подтвердились тем, что на следующее утро к моей соседке — жене старшего рабочего Бандерса зашли две голых раненых женщины, за которыми гналась охрана. Догнав женщин, они были отвезены обратно к ямам, откуда послышались два выстрела. Когда мы ходили смотреть, нам было видно, что перед расстрелом люди раздевались до нижней рубашки или панталон, все остальное складывалось в кучи, причем верхняя одежда отдельно, нижняя отдельно и обувь отдельно. После расстрела в течение недели на нескольких больших машинах ежедневно немцами увозилась одежда и обувь расстрелянных. Когда все было увезено и охрана была снята, на месте расстрела осталась масса документов, паспортов и фотокарточек расстрелянных. Как документы, так и фотокарточки свидетельствовали, что здесь было расстреляно еврейское население г. Рига и еврейское население разных иностранных государств, как-то: Австрии, Чехословакии, Бельгии, Польши и других.

В целях сокрытия следов зверств перед отступлением в апреле 1944 года начали раскопки и сжигание трупов, это продолжалось до 20 мая 1944 года. Немцы для этого использовали арестованных, по всей окрестности разносилась невероятная вонь».

Показания Станкевича:

«После окончания расстрелов мы возвратились обратно (на автобусах, расстрелы шли до позднего вечера). На второй день нам выдали каждому по пол-литра водки. При производстве расстрелов можно было награбить много ценностей. Я, например, поднял сверток, в котором были золотые браслеты, но когда я их рассматривал, то другие рядом стоявшие полицейские выхватили их у меня, поэтому мне достались только деньги. После окончания второго расстрела я также получил пол-литра водки. Непосредственно расстрел производили немцы и латыши из СД по очереди».

(Некоторые историки, в частности американский латыш А. Эзергайлис, утверждают, что стреляли только немцы. Можно, наверное, предположить, что латыши временами подменяли их, уставших. Об отряде Арайса уже знали фронтовые смершевцы — допрашивал и спрашивал об отряде Арайса старший следователь отдела Смерш 3-го Прибалтийского фронта капитан Приходкин.)

В Латвии существует одна часто повторяемая легенда. Я слышал ее многажды от разных латышей. Их старшие родственники, соседи, друзья детства родителей и так далее, лично видели, как жены комсостава зашедших в 1939–1940 годах в Латвию частей Красной армии скупали в латвийских магазинах все подряд, а потом гордо щеголяли в полупрозрачных ночных рубашках и пеньюарах по улицам, полагая, что это вечерние платья. Ну быдло, понятно, русско-советское! В отличие от местной «культурной» публики! Только никто никогда не рассказывал о той лихорадочной торговле вещами расстрелянных евреев, которая развернулась вовсю на рижском Центральном рынке после массового истребления обитателей гетто в начале зимы 1941 года. Тароватым «культуртрегерам» было удобно, потому что вещами, свезенными после расстрелов, был заполнен целиком весь второй ангар Центрального рынка. Эти ангары для дирижаблей были построены германской армией еще в Первую мировую войну в курляндском городишке Вайнёде, откуда в середине двадцатых были перевезены в Ригу и приспособлены под павильоны рижского рынка. И посейчас они стоят на берегу Двины и городского канала. Рынок — богатый, хороший. Туда даже иностранные туристы ходят на экскурсии. Второй ангар — это или молочный, или овощной павильон, смотря откуда считать. Специальная команда СС проводила там дезинфекцию вещей с нашитыми на них желтыми звездами. И воровали, конечно. Кроме дезинфекции старательно искали запрятанные в одежде ценности и деньги.

Насчет ценностей старались подсуетиться все, кому не лень. После ударивших морозов по опустевшему гетто расхаживали латышские полицейские в больших тулупах и то обшаривали сами, то заставляли делать это кого-то из оставшихся в живых евреев. Методично и обстоятельно обыскивали квартиры расстрелянных — собирали забытые меховые шубы и манто. Радостно запихивали под тулупы серебристые лисьи шкурки, норку и уж совсем редких соболей. Из-под тулупов свисали хвосты, изо ртов воняло водкой. Жизнь была ослепительно прекрасной!

…«Халло! 2 латышские девушки, ценительницы музыки и спорта, общий возраст — сорок лет, хотят познакомиться с латышскими парнями, с целью вступления в брак. Желательна короткая биография и фото».

«3 латышские девушки, общий возраст — 64 года, желают познакомиться с целью вступления в брак только с истинными латышами до 28 лет. Желательны фотографии и адреса. Флирт исключен».

(Из отдела объявлений газеты «Тевия» за 29 ноября 1941 года.)

После ноябрьского расстрела евреев в «Тевии» 1 декабря выступил со статьей «Борьба против жидовства» журналист Янис Мартинсонс. Он писал: «Наконец пришло время, когда почти все нации Европы научились распознавать своего общего врага — жида. Почти все народы Европы начали войну против этого врага как на полях сражений, так и в деле внутреннего строительства. И для нас, латышей, пришел этот миг. Появились уже первые бойцы на полях сражений, за ними последуют и другие. Но не менее важна борьба против жидовства и в обыденной жизни. Нам необходимо досконально изучить нашего врага и его ухватки. Только тогда мы сможем его полностью сокрушить и уничтожить».

Пыл господина Мартинсонса и его святая гражданская ненависть были потрачены совершенно напрасно. Не стоило уже ничего особенного узнавать и изучать, поскольку спустя несколько дней, 8 декабря 1941 года, состоялся второй большой расстрел евреев в Румбульском лесу. Рижское гетто было вычищено Еккельном и готово к приему евреев из оккупированной нацистами Европы.

Хотя, может быть, кто знает, арайсовцы и прочитали эту замечательную статью журналиста Мартинсонса. Тем сильнее было их рвение 8 декабря, когда они с шутками и прибаутками кидали в кузова грузовиков больных еврейских детей из больницы на улице Лудзас, чтобы отвезти на расстрел. Совсем маленьких и грудничков затоптали ногами.

А на страницах «Земгальского календаря» за 1942 год Адольф Шилде с восторгом писал: «Оценивая важнейшие события прошлого года, нельзя замолчать ту великую радость, которая ощущается от решения еврейского вопроса на нашей земле…»

Давным-давно в штате рижской станции скорой медицинской помощи работал один шофер-латыш. И рассказывал такую историю. Где-то в начале шестидесятых годов служил он срочную службу в армии. Был шофером у командира танковой дивизии, расквартированной в Белоруссии. Комдив прошел всю войну, получил Героя и командовал своим соединением железной рукой, но иногда мог выпить, а выпив, становился вздорен.

И вот однажды после какого-то банкета, навеселе возвращаясь в часть, он потребовал у своего водителя уступить руль. Что делать сержанту — только соглашаться. И выпивший генерал благополучно сбросил свой «газик» цвета хаки в придорожный кювет. Благо, какая-то деревня была совсем рядом.

— Добрались мы туда, нашли колодец, стали умываться. Лица побиты, в ссадинах, у генерала кожаная куртка разорвана, звездочка золотая криво висит. Тихо кругом, ни души, утро раннее, — вспоминал этот водитель. — Вдруг какая-то бабка появилась. Смотрит на нас жалобно и спрашивает:

— Что случилось, сыночки?

А генерал с пьяных глаз возьми и пошути:

— Беда, бабка! Немец в Барановичах! — суровым таким хриплым голосом.

— Вы бы видели эту старуху, — покачивал головой рассказчик. — Она как завоет, как в пыль у колодца повалится, как убитая… И воет, воет не переставая!

Я говорю:

— Товарищ генерал, уходить нам надо, народ сейчас проснется, накостылять могут.

Мы потихоньку, потихоньку и к машине…

А теперь одна белорусская история от меня. Мой отец с родственниками году в восемьдесят втором в свой отпуск совершил вояж по родным местам — Лапичи, Петриковка, еще какие-то мне неведомые деревеньки и местечки. Семья его оттуда. И шестьдесят восемь человек родни лежат там — в братских могилах, во рвах и просто незнамо где — дети, старики и старухи, мужчины и женщины, истребленные во имя «окончательного решения еврейского вопроса»…

Так вот, в одной деревушке, где они остановились то ли перекусить, то ли встретиться с кем-то знакомым, им показали на одну совсем непримечательную пожилую женщину, которая с авоськой в руках шла по центральной улочке.

— Вот, — говорят, — видите, бабка идет?

— И что? — спросил отец.

— А с ёй никто с войны не говорит. Ни единого слова.

— Как это? — поразился отец. — Почему?

— А у ёй с немчиком любовь была, когда тут ихний гарнизон стоял. С тех пор и не разговаривают. В упор, как говорится, не видят.

— А как же она живет?

— Да живет себе помаленьку. На ферме работает, свиньям еду дает. Може, с ними и разговаривает, а у нас не… Вычеркнули мы ее…

После войны тогда прошло почти сорок лет!

Война везде была страшной, но, как мне кажется, в Белоруссии она была страшной втройне. Именно на этих скромных, небогатых землях сначала Красная армия претерпела стремительное и ужасающее поражение, а потом там развернулся бесчеловечный режим оккупации. Гитлеризм на белорусской земле показал себя так, как, возможно, нигде больше на оккупированных территориях Европы. Но и сопротивление ему там было оказано тоже как нигде — самое отчаянное.