Чтение онлайн

— Так бы прямо и сказал, что извращенец. Может, я бы и дала. А он все вокруг да около со своим тацитом. А «тацит» это что, болезнь такая?

Была еще Людка-большая. Она была старой — целых 28 лет от роду! Но на безрыбье, как говорится, и сам раком станешь, и старушку вниманием не обижали.

Обеих Людок близко знали не только военные этого поселка, но и многие другие, из приходящих в завод экипажей.

В своих целях и методах достижения этих целей они были настолько похожи, что разница состояла только в комплекции и семи годах разницы в возрасте, отсюда и деление на «маленькую» и «большую». Целью было замужество, методом ее достижения — постель. Ни один холостяк гарнизона или ремонтирующегося корабля не был ими оставлен без внимания. Кстати, если вы переспали с женщиной, а потом узнали, что ваш друг или сослуживец побывал в той же постели, то вы уже не друзья, а молочные братья. Поголовье молочных братьев увеличивалось не по дням, а по часам. Девицы, сами того не зная, применяли на практике философский закон перехода количества в качество. То есть из такого количества мужиков все равно, рано или поздно, кого-то, да и удастся окольцевать. Кстати, обеим таки удалось. Тогда все было гораздо легче — СПИД еще не изобрели, паленую водку тоже, болезни, передаваемые половым путем, лечились обычными антибиотиками, а любовь не покупалась за деньги, достаточно было столика в ресторане или джентльменского набора в портфеле, а некоторые холостяки искренне верили в сомнительный постулат: «переспал — обязан жениться».

И их окольцовывали такие вот Людки. И, что удивительно, становились преданными и заботливыми женами.

Все это мгновенно пронеслось в моей голове. Надо было искать противоядие, но для начала воззвать к здравому смыслу.

— Женишься — увидишь. Но я бы рекомендовал прежде увидеть, а потом жениться. Вдруг не понравится?

Митька задумался, выкурил молча целую сигарету, а потом сказал:

— Знаю, понравится. Вам же всем нравилось, сволочам. А я и не видел ничего. Только целовались. А хочется… Где, ты говорил, у нее родинка в виде сердечка?

Расстались мы в задумчивости.

Утром я рассказал друзьям о надвигающейся трагедии.

Пришлось спасать ситуацию сообща. Никто не хотел лишаться ни одной из Людок. Ишь ты, индивидуалист-романтик нашелся! К кому бы мы сами ходили, если бы Людка-маленькая замуж вышла? К большой? Однообразно бы получилось. Да и одно дело быть молочным братом, а другое — другу рога наставлять. Неправильно это.

Мите предоставили возможность увидеть все, и даже больше. Для этого пришлось смоделировать ситуацию, когда Людка-маленькая экспериментировала с очередным вероятным кандидатом в мужья в очень сложной позе, а Митя их застукал на горячем по дружеской наводке.

А Митю мы развязали, чтоб не обижался. Развязали, как с помощью кинолога развязывают нерешительного кобеля.

Уговорили Людку-большую, раскрыли Митины слабые стороны, устроили встречу. Она его не слушала, а просто, пользуясь своей комплекцией и субтильностью Мити, завалила его на кровать и изнасиловала, не слушая ни стихов, ни проповедей.

В ресторане по этому поводу был большой сабантуй. Молочные братья веселились, поднимая бокалы за сохраненное поголовье гарнизонных б…дей и за нас, находчивых. После закрытия, набрав шампанского, шумной гурьбой двинулись благодарить Людку-большую.

Она открыла дверь с недовольным лицом, в тапочке на одну ногу и просьбой не шуметь — Митя спит.

Оказывается, на рассвете, этот козел сделал Людке-большой предложение.

На свадьбе мы не были. Принципиально.

Утром мы перешли в родную базу. Нам предстояло ППО и ППР. Это планово-предупредительный осмотр и такой же ремонт. То есть своими силами, как автолюбителю в гараже: там помазал, там зачистил, там гайки подкрутил. Две трети офицеров в это время разъехались: доктор в ординатуру, вырезать аппендиксы, кто-то на курсы, кто-то в отпуск.

Ночью пришло штормовое предупреждение и нас выгнали в бухту на якорную стоянку — «яшку». Оттуда — в море, передав, чтобы мы были готовы встретить надвигающийся тайфун. Лодкам определили места стоянок, запретив погружаться. Все крепилось по-штормовому, то есть прикручивалось и привязывалось. Вахтенный офицер был одет в гидрокомбинезон поверх канадки и пристегнут к поручню трапа карабином монтажного ремня, на манер немецкого пулеметчика-смертника. Так же экипировали сигнальщика. Им придется хуже всех: находиться в самой высокой точке лодки при качке; мерзнуть на холодном ветру; быть накрытыми с головами волной, когда она, с ревом перекатываясь через невысокую лодочную рубку, пытается оторвать руки от поручня, и когда уже захлебываешься соленой водой, и воздух в груди закончился, а до следующего вдоха неизвестно сколько; и смотреть на эту бушующую стихию, сознавая свое ничтожество перед ней; и помнить, что рубочный люк в лодку задраен.

Нашей задачей было отдать якорь и, отрабатывая винтами, удерживать лодку носом к волне. Ветер крепчал, волны становились все больше и злее, заметно усилилась качка. А лодочная качка гораздо хуже, чем качка на надводном корабле.

Я быстренько распечатал боевую аптечку и проглотил три таблетки-протектора. Было в ней такое прекрасное изобретение ученых-гуманистов на случай ядерной войны. Получив смертельную дозу облучения, вы еще три-четыре часа могли воевать с врагом, до своей героической кончины от радиации. Большая доза вызывает тошноту, таблетка-протектор ее снимает, и вы, с пузырящейся от ожогов кожей, умираете, но не облеванный. А тошнота в бою расслабляет и заставляет ложиться, стонать, бросать оружие и жалеть себя. Да и попробуйте метко стрелять и прицеливаться, если изо рта бьет фонтан. Да-с, полезное изобретение. «Аэрон» и мятные таблетки по сравнению с ним, как жидкий чаек по сравнению с коньяком многолетней выдержки.

Морская болезнь тем и страшна, что человек теряет восприятие окружающего мира и слышит только себя. Это состояние многократно описано, повторяться не буду.

Когда я начал обход отсеков, жив был только центральный. Там руководили закаленные командир, старпом и механик. Во всех остальных валялись стонущие и травящие тела. В пятом (дизельном) и шестом (энергетическом) команды центрального исполняли мичманы. Пришлось пинками поднимать матросов, гнать их на боевые посты, заставлять заниматься уборкой блевотины. Работа прекрасно лечит морскую болезнь.

В шестом отсеке у переборки стояла привязанная головка дизеля, такая толстая тяжелая, килограммов на сто, а может, и больше, железяка со штырями. Крепил ее старшина второй статьи Машкин. Крепил какой-то хилой бечевкой, для отвода глаз. А море не любит несерьезного к себе отношения.

После очередного удара волны лодка, дрожа, поползла куда-то вверх, а железяка сорвалась, пролетела половину отсека и переломила голень Машкину. Когда мы ее вчетвером оттащили, то увидели, что окровавленные обломки белой острой кости торчат наружу из порванной штанины. Машкин орал, но больше от страха, боли он еще не чувствовал — шок. По «Каштану» я вызвал центральный, доложился и запросил промедол (обезболивающее, тоже из боевой аптечки) из командирского сейфа. Вызвали химика, по совместительству являющегося боевым санитаром: доктора — то не было, учился. Химик прибыл с лекарством, глянул на рану и упал в обморок. На него внимания уже не хватало, поэтому так и остался лежать в блевотине, а я занимался Машкиным.

В отсек пробрался механик, посмотреть, что же случилось с его подчиненным. Машкин верещал и мешал мне обрабатывать рану и закреплять шину. Когда-то я работал санитаром на «скорой помощи» и навыков не забыл. По сравнению с тем, что мне доводилось видеть, рана Машкина могла быть признана легкой царапиной.

— Наркоз ему нужен, общий, — пробасил механик и отодвинул меня в сторону. — Машкин, ты деталь крепил?

— Я…

— Н-на! — большой и тяжелый механический кулак опустился на голову пострадавшего, выполнив две миссии сразу: кары и милосердия. Кара за безалаберность, общий наркоз для облегчения страданий.

Вдвоем мы быстро справились с неподвижным Машкиным и занялись более важными делами.

Бедлам продолжался трое суток. Было душно и довольно гадко. Нас валяло с борта на борт, а в промежутках между бросками лодка, кряхтя, взбиралась на волну, а потом ухала вниз так, что кишки взлетали и прилипали к горлу. На камбузе с грохотом летали бачки, лагуны и кастрюли. В отсеках срывались плохо закрепленные предметы, обязательно стремясь кого-то покалечить. Из аккумуляторов выплескивался электролит. Ни есть, ни пить, ни спать было невозможно, хотя и хотелось. Кто мог, ел консервы. Остальные по-прежнему травили. Верхняя вахта приходила замерзшая на нет и мокрая с ног до головы. Вахтенных и сигнальщиков меняли через два часа, но офицеров не хватало, мы ведь выбежали в море неполным экипажем, и люди не успевали не только отдохнуть, но даже отогреться.