Чтение онлайн

— Послушай меня, — я встала рядом с ним и слегка подтолкнула локтем. — Ты молодец. И ты прекрасный человек.

Он наклонился и поцеловал меня.

На следующей день я пошла к священнику и договорилась о небольшом камне с именем и датами жизни моего отца, который поставят на кладбище среди других Баттиста. А потом снова занялась своим домом. Мы провели последние часы, наводя порядок в Casa Rosa. Я подмела полы, убрала фарфор и сняла белье в спальнях. Вместе с Сашей я собрала вещи Мэг, и мы говорили о ней.

Когда же настал вечер и тени затопили долину, я сидела у окна в спальне и пила вино, пока Уилл не позвал снизу:

— Фанни, пожалуйста, спускайся.

Я никогда так не любила Casa Rosa как в ту минуту, когда прощалась с ним. Последней задачей было закрыть ставни, и я настояла, что сделаю это сама.

Уилл с Сашей ждали в автомобиле. Я подарила дому последний долгий взгляд, прежде чем мы поехали к Бенедетте, которая приготовила мне прощальный подарок. Это была маленькая мутная фотография дома с провалившейся крышей и черными стропилами, воздетыми к небесам, словно обгорелые руки. С краю я заметила фонтан, который теперь был заполнен щебнем и землей. Я повернула фотографию, на обратной стороне было написано: «1799–1944».

— Fattoria, — сказала она. Я убрала фотографию в сумочку и поцеловала Бенедетту на прощание. — Санта Патата, ты должна вернуться.

Я оглянулась всего однажды, когда мы поворачивали на римскую дорогу, стараясь запомнить сияние оливковых деревьев, алых маков и виноградной лозы. Я думала о Мэг.

Как печально, что она не была сейчас с нами и не могла оглянуться в автомобиле и сказать:

— Пожалейте меня срочно. Я покидаю это прекрасное место.

Я представила корни лозы, глубоко проникающие в терруар и горячие лучи на виноградных гроздьях. «Позвольте солнцу согревать виноград до последнего момента, — говорил мой отец, — и вы получите самые соблазнительные фрукты во всем богатстве вкуса и аромата».

Мы привезли Мэг домой и похоронили на кладбище в Ставингтоне. Уилл сказал, что хочет подумать о надгробии, и я должна ехать без него. Так я и сделала.

Занятая благотворительными ужинами, добрыми делами и регулярными поездками в Лондон, я вернулась к работе. Манночи почти — но не совсем — простил меня за отступничество.

— У нас наводнение, миссис С, — прошептал он мне на ухо на ежегодном вечере по сбору средств для «Глис Клуба», когда я не смогла справиться со смехом во время мучительного исполнения «Лондонского пожара».

На следующее утро я была наказана желтой карточкой и отправлена на окраску ресниц. Это было очень кстати, потому что через несколько дней я уже могла не беспокоиться, когда пыталась незаметно сморгнуть слезы, наблюдая за пестрыми клоунами в детском раковом отделении госпиталя Ставингтона.

— Посмотрите, — сказала одна из матерей, которая стояла рядом со мной, и указала на свою лысую дочь. — она смеется, она по-настоящему смеется. — она вытащила из сумочки фотографию и показала мне. — Клара мечтала иметь длинные косы.

— Совсем как моя дочь, — ответила я, понимая, как мне повезло. Я была счастливая, очень счастливая мать.

Позвонила Элейн.

— Значит, ты не бросила Уилла, — сказала она. — Мне казалось, что ты собираешься это сделать.

— Я думала об этом, — призналась я.

— А я развожусь с Нейлом, — ответила она, — и собираюсь наконец заняться моим трикотажным бизнесом. Будешь носить мои джемперы, Фанни?

Я глубоко вздохнула.

— Всегда.

Через несколько дней было оглашено завещание моего отца. Денег было немного, и было ясно, что у меня не остается иного выбора, как продать дом. Что касается бизнеса, у меня были планы на него. Я объяснила Уиллу, что я буду уделять его делам меньше времени, но сделаю все возможное, чтобы не подвести его.

Он выслушал спокойно.

— У меня нет проблем с этим, — сказал он.

Я нежно коснулась его щеки.

— И не будет.

Он улыбнулся своей прежней улыбкой.

— Теперь твой черед, Фанни. Возможно, ты заработаешь нам немного денег?

Я позвонила Раулю и сообщила ему, что беру на себя бизнес Баттиста и предлагаю ему дальнейшее сотрудничество.

— Конечно, — отозвался он. — Я с нетерпением жду этого. И, Фанни…

— Да?

— Скоро увидимся.

— Да.

Вооружившись картонными коробками и пылесосом, мы с Маликой отправились в Эмбер-хаус и начали паковать вещи моего отца.

— Он хороший мужчина, — сказала она, освобождая полки от кастрюль. — Я знаю.

Как всегда, Малика действовала на меня странно успокаивающим образом.

— Я тоже это знаю, Малика.

Нам потребовалось несколько дней, чтобы вывезти мебель — кроме нескольких предметов, отобранных для Хлои — и Эмбер-хаус превратился в очищенный, оголенный остов, из которого ушла жизнь. Я занялась бумагами отца и разобрала его финансовые документы. Все остальное я сожгла — письма матери, письма Каро, налоговые декларации двадцатилетней давности… все. Я оставила себе его письменный стол, сине-белую вазу для фруктов, фотографию этрусской пары в рамке и часть книг.

Я позвонила маме и спросила, не хочет ли она взять что-нибудь.

— Нет, — сказала она. — Я все оставила позади. — она кашляла. — У нас холодно. Я простудилась.

Меня поразило, что ее болезнь должна была взволновать меня больше, но я не находила нужных слов. Моя мать сделала свой выбор много лет назад.

— Быстрее поправляйся.

Салли запротестовала:

— Так можно и помереть от кашля, не дождавшись никакого сочувствия.

— Арт не уделяет тебе внимания?

— Ну почему же, — возразила Салли. — он ущипнул меня за задницу.

После заключительного набега на Эмбер-хаус я вернулась домой усталая и грязная. Саша настаивал на приготовлении ужина. Я смотрела, как он отварил пасту и открыл банку готового соуса.

— Саша, я хочу сказать, что ты просто замечательный.

Он поставил тарелку с горкой макарон передо мной и сел напротив.

— Выглядит отвратительно.

Я проглотила кусок, потом второй. Действительно отвратительно, и меня пронзила такая тоска по ароматным соусам Бенедетты, по вину и насыщенными солнцем оливкам, что я чуть не закричала. Саша смотрел в свою тарелку.