Чтение онлайн

Пожалуй, он охотно дал бы себя вторично поранить, лишь бы Надя была рядом и не отходила от него ни на шаг. Если он о чем-нибудь жалел, так только о том, что короткая майская ночь уже на исходе.

— Ты о чем думаешь?

— Молчи! — Ее теплая ладонь прикоснулась к его губам.

— Молчу. Хэнде хох! — Он снова попытался пошутить.

— Какой ты, право...

— Какой же?

Надя не ответила. Закрыла глаза, притворилась, что спит. «Так будет лучше, — думала она, сдерживая сердцебиение. — Иначе я не выдержу и сама...»

Она прислушалась. Ровное Яшкино дыхание успокоило ее. «Заснул», — решила она и отважилась открыть глаза. Уже посерело. Из-за туч на землю прокрался прохладный рассвет. Яшка спал, привалясь плечом к закрытой дверце кабины.

Недели, проведенные в больнице, казались Яшке безвозвратно потерянными. Осмотры, процедуры, тампоны... Вот она, забота о человеке, — ни минуты покоя! И, главное, в палате не разрешается курить. Ни под каким видом.

Лишь посещения друзей скрашивали его существование. Дважды к нему приезжал Чижик, наведывалась Надя, которой якобы было «по пути». Рассказывали о новостях, просили не тревожиться, желали скорого выздоровления. А Чижик, так тот, получив от матери посылку, приволок Яшке кулек домашних коржиков с маком, сказав при этом: «Питайся, тебе поправиться нужно».

Звонкое голубое небо, просторные дали... Яшка по целым дням просиживал возле окна. Вспоминал прошлое, с нежностью думал о Наде, и будущее рисовалось ему таким светлым, как те пронизанные солнцем фантастические облачные города, которые громоздились над горизонтом. Казалось, стоит лишь захотеть — и влетишь туда на трехтонке по стремительному прямику степных дорог.

Мало-помалу к нему вернулась веселость, и его карие глаза насмешливо щурились. Он снова шутил и балагурил, не без умысла «разыгрывал» сиделок и докторов. И все это с таким невинным видом, что на него нельзя было сердиться.

— Ну что мне с вами делать! — Главврач районной больницы, немолодая женщина с близорукими глазами, пряча улыбку, смотрела на Яшку.

— Выписать! — быстро подсказал Яшка. — Иначе вы от меня не избавитесь.

— Кажется, это действительно выход.

— Единственный.

— Быть по сему. — Она поднялась, отпустив Яшкину руку. — Пульс у вас нормальный, состояние...

— Удовлетворительное...

— Вот именно... — Она рассмеялась. — Что ж, посмотрим, посмотрим... — И, сделав серьезное лицо, добавила: — Только обещайте, что через десять дней приедете.

— Обязательно! — Яшка приложил руку к сердцу. Сейчас он был готов обещать что угодно. — Разве я себе враг?

В приемном покое ему выдали на руки больничный лист. Дежурная сестра принесла его вещи: ушанку, ватник, выстиранную гимнастерку... И Яшка, сняв с себя больничную пижаму, снова, по его словам, «стал человеком».

Когда Яшка уезжал в больницу, была распутица. А теперь стояло душное и пыльное лето. Солнце палило прямой наводкой, земля даже по ночам не успевала остыть, и тяжелая духота неподвижно лежала над степью.

Зато хлеба пошли в рост. По ним скользили легкие, совсем прозрачные и невесомые тени облаков, в густом зное, распластав крылья, дремали ястребы, и уже близился тот день, когда главный агроном МТС, помяв заскорузлыми пальцами колос и сдув с ладони жесткую шелуху, на виду у всех осторожно попробует зерно на зуб и заявит, что можно начинать уборку.

Этот день Яшке суждено было встретить среди друзей на новенькой трехтонке, поблескивавшей стеклом и лаком.

Все вокруг пропахло нефтью: и люди, и хлеб, и табак, и особенно машины, трудно дышавшие теплом и гарью. Этим сладким запахом была пропитана даже книга, забытая, должно быть, кем-то из трактористов во время ужина.

Яшка не заметил, как завечерело. Длинный день уже ушел по золотистому жнивью, по жесткой, как бы застывшей ряби степного озера, по наезженному грейдеру дорог, и его свет потускнел, умирая на просторном зеленоватом небе. В воздухе проступила едва приметная прохлада первой осени.

На этот раз Яшка так отяжелел от усталости, что ему лень было пошевелить пальцем. Плечи опущены, глаза пусты.... Что бы там ни говорили, а он все-таки провел восемнадцать часов за рулем. Как вчера, как позавчера и третьего дня. Это вам не хиханьки да хаханьки, понимать надо! Нагрузочка такая, что только держись!..

Отдышавшись, Яшка осмотрелся. Где-то далеко-далеко светились фары комбайнов и тракторов, и оттуда, из этого далека, доносился тихий и робкий рокот моторов. В стороне, по дороге, изредка двигались какие-то грузовики, поливавшие грейдер резким светом. Степь не отдыхала даже ночью.

«Жмут, ребятки», — подумал Яшка. Он нагнулся и тщательно вдавил окурок в землю. Для верности растер его даже сапогом. Потом отодвинул локтем груду тарелок, смел рукой со столешницы хлебные крошки и громко позвал:

— Эй, Василий! Интересно знать, человеку полагается ужин? Василий!

Из-под навеса вышла какая-то женщина. Она вышагивала широко, совсем по-мужски, размахивая длинными руками, и Яшка узнал бригадную стряпуху Василису, которую ребята из третьей бригады в шутку прозвали Василием. Не глядя на Яшку, стряпуха с грохотом поставила на стол чайник. На ужин была селедка.

— Рыбная диета!.. — Яшка громко вздохнул, повертел селедку и, все еще на что-то надеясь, спросил, явно заискивая перед Василисой: — Может, найдется что-нибудь посущественнее? Хотя бы в виде исключения, а?

— Нет! — отрезала Василиса. — На вас не напасешься.

— И то правда, — вздохнул Яшка.

Настроение у него сразу испортилось. Однако, выпив две кружки чаю, он как-то подобрел. Кочевая жизнь сделала его неприхотливым, и житейские невзгоды не тяготили его. Стоит ли расстраиваться по пустякам? Он считал, что жить надо весело и смотреть на все «с прищуром». Зачем, дескать, теряться в своем отечестве?

Наслаждаясь отдыхом, Яшка прислонился спиной к столбу. Закурил, вслушался в ровное знакомое гудение далеких машин. Хорошо!..

Вот в полукилометре от полевого стана уверенно рокочет «пятьдесятчетверка» Пашки Сазонова. Сам Пашка — увалень, тугодум, и его трудно вывести из себя. А слева не иначе как движется трактор Захара Гульчака. Захар, известное дело, задремал за рулем и, как обычно, неровно держит газ. Такой уж характер у парня: горазд поспать. А Кузя не в пример Захару горяч. Он завсегда горячится, нервничает и дергает машину. Сейчас он, надо думать, берет подъем. А того не понимает, что пора уже переключить скорость.