Чтение онлайн

Может быть кто-нибудь, читая мои воспоминания, вообразит, что обе сказки я записала с мамочкиных слов? Ну, и ошибается же он! Сохрани Бог! — во-первых, это было бы ужасно долго, a во-вторых, разве бы я все так хорошо запомнила? Я бы такой «отсебятины» понаписала, что наверно и мамочка бы своей сказки не узнала. Нет, я устроилась гораздо хитрей: выпросила их у мамочки уже написанными, а, если кто-нибудь будет печатать мои воспоминания, тот пусть и впишет сказки в то место, где у меня только заглавие стоит. Вот еще, стану я сама так много писать!

Всю ночь сегодня мне такие чудные сны виделись: много-много каких-то беленьких детей, блестящих, легких, и в руках у них большие серебряные обручи обвиты крупными белыми колокольчиками; они танцуют, a колокольчики звенят нежно, точно поют; и я пою вместе с ними и тихо-тихо плачу… Как проснулась, даже подушка мокрая была.

Но долго вспоминать о моем сне мне не дали, a посадили за французскую диктовку, a потом за арифметику. Слава Богу, дело идет на лад, да и пора уж, экзамен-то на самом носу.

Не знаю, отчего Ральф так невзлюбил сразу Володю; верно оттого, что тот вздумал его дразнить стал шипеть и рычать, ну, a мой песик терпеть не может такой музыки. Теперь он Володе двинуться не дает: Володя на «гиганты» — Ральф его за невыразимые, Володя на качели — Ральф его за ноги, лает и так и прыгает на него, a я справиться с ним не могу, да мне и самой смешно.

Вечером мы решили устроить чаепитие в нашем «Уютном» и наставить мой собственный маленький самоварчик. Сказано — сделано.

После обеда мы выпросили у мамочки чаю, сахару, печенья, варенья и молока, забрали самовар и посуду, и потащили все это в «Уютное»; накрыли стол и приготовили посуду; поставили самовар около стола, наложили туда углей, потом зажгли щепки, все как следует; жаль вот, трубы не было. Вечер был тихий, но темный.

Мы всей компанией в ожидании самовара уселись на травке спиной к домику под большой старой ли пой. Мальчики стали рассказывать всякие преуморительные анекдоты из гимназической жизни. Сережа говорил, что учитель географии вызвал одного ученика и спрашивает название какой-то реки, a тот никак вспомнить не может: «ах»! говорит: «так вот на языке и вертится»!.. a другой кричит ему на весь класс: «так покажи язык, и дело с концом»! A во время французского урока одному мальчику учитель велел сказать будущее время от плакать, тот и говорит: «je pleuvrai, tu pleuvras, il pleuvra». Мы, конечно, страшно начали смеяться, вдруг видим: что это так светло сделалось! Поворачиваемся, — a домик наш почти весь в огне! Мы вскочили, бросились гуда, — все горит! Испугались мы страшно, но не растерялись, схватили лейку и стали ей черпать воду из ушата, который тут всегда стоит целый день на солнце для поливки цветов. Но огонь не уменьшался, и скоро стало так светло, что все выбежали из дому на место пожара. Страшного ничего не было, потому что близко никаких построек нет, только забор немного захватило, и его сейчас же дворник залил, но две больших чудных липы, между которыми был наш домик, порядочно пострадали, a наше милое «Уютное» сгорело все дотла; уцелела лишь моя плита, да самовар, но и те были в очень некрасивом виде. Хотя опасности и не было никакой, a все-таки всем было страшно, все такие бледные-бледные стояли.

Жаль нашего милого «Уютного», так хорошо жилось в нем! Еще слава Богу, что это случилось в конце лета, теперь не так жалко будет уезжать отсюда.

Последнее время нам с Володей не сладко приходилось: у него на носу переэкзаменовка, у меня мой несчастный конкурсный экзамен. Ну, ничего, кажется все благополучно обойдется, если я только в тот день смогу быть внимательной.

Медная мамочка беспокоится еще гораздо больше, говорит, на меня нельзя положиться, что я могу и круглое «двенадцать» получить, но, могу и семерок нахватать. Она еще потому так волнуется, чтобы я не оскандалилась, что в этой самой гимназии и она училась: учителя и учительницы многие еще старые, будут знать, что я её дочь, что она сама меня готовила, и вдруг дочь мамашу «подкатит» своими ответами; это похуже, чем у Коршуновых со стихами выйдет. A самого мамочка чудно училась, но шалунья, кажется, была чуть ли не хуже меня; трудно быть хуже, но моя мамуся, видно, молодчина была, сумела дочку перещеголять.

Несмотря на занятия, мы таки выпросились и на «Чертов Остров» за черникой, и в наш лесочек за грибами. A их много, особенно боровиков: чистенькие, аккуратненькие такие; и сидят себе целой компанией. Вместо боровика поганки не сорвешь, a вот сыроежки с поганками так на одно лицо… т. е. похожи очень, так что я постоянно половину поганок наберу.

Потом еще все мальчики с кучером Рутыгиных ездили куда-то на лодке раков ловить и привезли целую большую корзину. Вот счастливые, им повезло! Уж как я мамочку просила и меня пустить — ни за что! Счастливые эти мальчишки, все им можно, a нам, девочкам, все говорят «неприлично»! По вечерам теперь вот совсем деваться некуда; темнеет рано, но очень тепло, в комнаты идти не хочется, a в саду впотьмах не разбегаешься; так бы хорошо это, как говорится, «сесть рядком, да поговорить ладком» в нашем «Уютном», да где его взять? Это все самовар виноват: его тогда наставили, щепки зажгли, a трубы-то не надели, потому что её у нас не было; сами-то мы разговорами занялись, a от щепок, верно, сучья загорелись, и пошло-пошло… Теперь собираемся под большую липу и там рассказываем страшные истории. Ваня одну такую ужасную рассказал, что я потом ночью еще хуже кричала, чем после маленькой молочницы.

Получили письмо от тети Лидуши: она с мужем едет за границу. Вот счастливая! Сперва в главный город Австралии Вену, a потом во Францию и Швейцарию, — уж там близко! Еще Австралию я ей меньше завидую — там все по-немецки говорят: «habe gehabt, gehabt haben» Бр… не люблю, все хап, да хап! Но если слушать неприятно, то уж смотреть, наверно, интересно; я думаю, у них там все совсем иначе, чем у нас. Вот бы хотелось поехать!

Вот он, наконец, прошел, этот страшный, давно ожидаемый день экзамена. Поздравьте: эти строчки пишет ученица VII класса отделения Б!..

Но расскажу все с самого начала.

Разбудили меня рано, но пока мы оделись, собрались и доехали до города и до гимназии, то времени прошло много.

Входим. Здание большое-большое и такое светлое, веселенькое, солнца много, и тихо-тихо так. Мамочка спрашивает швейцара: «Разве еще никого нет?» — «Уж, — говорит, — сейчас в класс вошли».

Мамочка живенько повела меня в канцелярию, a там стоит какой-то высокий седой господин (оказался инспектор). Мама к нему, a он ее хорошо знает, еще и сама мамочка у него училась. «Простите», — говорит, — «Сергей Владимирович, опоздала немного, но мы так издалека»… «Ничего, ничего, лучше хоть поздно, чем никогда», a сам улыбается, и физиономия у него такая милая: волосы и борода совершенно белые, a лицо совсем розовое, молодое; глаза такого цвета, как кофе без сливок, добрые, веселые, нос прямой, a зубы, когда улыбнется, — a он это все время делает, — длинные, белые, как миндаль. Правду мамочка говорила, ужасно он милый, так бы все и смотрела на него. Но смотреть было некогда; пришла какая-то девица пришибленного вида в синем платье, и инспектор велел меня свести туда, где экзаменуются.

Мамочка поцеловала меня, перекрестила и сказала: «главное, Муся, внимательно слушай, что именно тебя спрашивают, и думай прежде, чем отвечать».

Я бегом побежала за классной дамой наверх. «Не бегай, запыхаешься, трудно отвечать будет, и рука станет дрожать», крикнула вдогонку мамочка.

Мне было весело и совсем не страшно. Привели меня в класс, где сидел батюшка и экзаменовал по Закону Божию. Я села и стала слушать. Некоторые девочки прелесть как отвечали, a зато другие!..

Батюшка спрашивает одну: «Что Бог в седьмой день сотворил?» — a она говорит: «Еву»… ведь так же ляпнуть! Потом он одну спросил, где был погребен пророк Илья, a та отвечает: «в Невской Лавре». Вот мамочка мне сколько раз говорила, что я на уроке такие глупости иногда отвечаю, что меня на выставку можно послать, — вот бы ей здесь послушать!

Меня довольно скоро вызвали, спросили молитвы, символ веры, сколько было сыновей у Ноя (одна сказала — двенадцать), и отпустили. Кто был свободен здесь, — пошел на арифметику.

На арифметике особенного ничего не было и интересных глупостей никто не говорил; учительница тоже какая-то серая и кислая. Я свою задачу с шиком решила, строчки со скобками тоже верно сосчитала, и меня отпустили в коридор. Там меня поймала одна мамочкина знакомая классная дама, стала меня расспрашивать, что я батюшке отвечала, и сказала, что теперь и она мне вопрос задаст, посмотрит, знаю ли я что-нибудь: «Ну, скажите-ка одиннадцатую заповедь»! — спрашивает, а я и говорю: «А вот, когда вы ее выдумаете, тогда я ее и выучу». «Молодец, говорит, не даром „двенадцать“ поставили»! Другие классные дамы тоже разговаривали и шутили со мной.

Потом нас повели на русскую диктовку.

Вот это так страшно! уж я чувствую, что непременно куда-нибудь да не ту букву всажу, не потому, что не знаю, нет, я теперь и «ять» вызубрила, a вот рука точно нарочно не то напишет.

Диктовка была не трудная и коротенькая, куда короче, чем мамочка мне делала. Потом стали устно экзаменовать. Учительница премилая, толстая-толстая, подбородок двойной, и хоть и делает строгое лицо, a сразу видно, что добрая, похожа на такого милого толстого барбоса. Она старая: еще когда моя мамочка поступила в приготовительный класс, то она ее экзаменовала.