Чтение онлайн

Катя сказала, глядя на свесившуюся из-за плетня тяжелую ветвь черешни:

– Алексей Иванович, посоветуйте мне, что делать? Жить ведь нужно... Сказала и испугалась, - слова улетели в пустоту. Алексей ответил не сразу:

– Что делать? Ну, вопрос самый господский. Это как же так? Образованная женщина, умеете на разных иностранных языках, красавица, и спрашиваете у мужика - что делать?

Лицо у него стало презрительным. Он тихо побрякивал гранатами, висевшими у пояса. Катя поджалась. Он сказал:

– В городе дела для вас найдутся. Можно в кабак - петь, танцевать, можно - кокоткой, можно и в канцелярию - на машинке. Не пропадете.

Катя опустила голову, - чувствовала, что он смотрит на нее, и от этого взгляда не могла поднять головы. И, как и тогда с Мишкой, она внезапно поняла, почему взгляд Алексея так зло уперся ей в темя. Не такое теперь было время, чтобы прощать, миловать. Не свой, - значило - враг. Спросила, как ей жить. Спросила у бойца, еще горячего от скачки, от свиста пуль, от хмеля победы... Как жить? И Кате диким показался этот вопрос. Спросить - с каким другом, за какую волю лететь по степи в тачанке?
– вот тут бы добром сверкнули его глаза...

Катя поняла и пустилась на хитрость, как маленький зверек. За эти сутки в первый раз попыталась защищаться:

– Плохо вы меня поняли, Алексей Иванович. Не моя вина, что меня гоняет, как сухой лист по земле. Что мне любить? Чем мне дорожить? Не научили меня, так и не спрашивайте. Научите сначала. (Он перестал постукивать гранатами, значит - насторожился, прислушался.) Вадим Петрович против моей воли ушел в белую армию. Я не хотела этого. И он мне бросил упрек, что у меня нет ненависти... Я все вижу, все понимаю, Алексей Иванович, но я - в сторонке... Это ужасно. В этом вся моя мука... Вот почему я вас спросила, что мне делать, как жить...

Она помолчала и потом открыто, ясно взглянула в глаза Алексею Ивановичу. Он моргнул. Лицо стало простоватым, растерянным, точно его здорово провели. Рука полезла в затылок, заскребла.

– Это - драма, это вы правильно, - сказал он, морща нос.
– У нас просто. Брат убил у меня во дворе германца, хату подожгли и - ушли. Куда? К атаману, А вы, интеллигенция... Действительно...

Катина хитрость удалась. Алексей Иванович, видимо, намеревался тут же разрешить проклятый вопрос: за какую правду бороться таким, как Катя, безземельным и безлошадным.

Это было бесплодное занятие у плетня под черешней, на которую глядела Катя. Ей захотелось сорвать две, висевшие сережкой, черные ягоды, но она продолжала тихо стоять перед Красильниковым, только в больших глазах ее, озаренных небом, мелькали искорки юмора.

– Если мы, мужики, вас, городских, кормим, - значит, вам нужно стоять за нас, - сказал Алексей Иванович, усиливая впечатление решительным жестом.
– Мы, крестьянство, против немцев, против белых, против коммунистов, но за сельские вольные Советы. Понятно?

Она кивнула. Он продолжал говорить. Тогда она поднялась на цыпочки и левой рукой, так как на правой было разорвано под мышкой, сорвала две ягоды: одну положила в рот, другую стала крутить за хвостик.

– Быть бы мне деревенской - все бы стало ясно, - сказала она и выплюнула косточку.
– Сколько раз слышала: родина, Россия, народ, а что это такое, - вот вижу в первый раз.
– Она съела вторую ягоду, оглядывая Алексея Ивановича, его золотистую на свету бородку, раскинутый на груди кожух, крепкие ноги, страшное вооружение.

– Народ, народ, - проговорил он, все больше смущаясь, - невидаль, конечно, небольшая... Но своего не отдадим.
– Он крепко схватился за кол, торчавший из плетня, пробовал - прочен ли.
– Жестоко будем воевать хоть со всем светом... Вам, Екатерина Дмитриевна, не меня - наших бы анархистов послушать, они мастера говорить... Только уж... (Брови его шевельнулись, глаза пытливо скользнули по Кате.) Беда с ними - ерники неудержимые, алкоголики... Пожалуй, что вас не стоит им и показывать...

– Пустяки, - сказала Катя.

– То есть как пустяки?

– Так, я не маленькая, с этим ко мне не сунешься.

– Это вы хорошо говорите...

У Кати дрогнул подбородок, улыбаясь, потянулась опять к черешневой ветке. Чувствовала, как все тело пронизывает, ласкает солнечный зной. И это был сон наяву.

– Все-таки, - сказала она, - что же я могла бы у вас делать, как вы думаете, Алексей Иванович?

– По просветительной части... У батьки заводится политотдел... Говорят, газету свою хочет завести.

– Ну, а вы?

– Я-то?.. (Он опять взялся за кол, тряхнул плетень.) Я простой боец, возничий на пулеметной тачанке, мое место - в бою... Вы, Екатерина Дмитриевна, сначала пообсмотритесь, сразу, конечно, не решайте. Я вас сведу с невесткой, братаниной женой Матреной. Мы вас, что ли, в семью примем...

– А батько Махно приказал мне прийти вечером ногти ему чистить.

– Что?!
– Алексей сразу схватился обеими руками за пояс под кожаном, даже нос у него заострился.
– Ногти?.. А вы что ему ответили?

– Ответила, что я - пленная, - спокойно сказала Катя.

– Ладно. Пошлет за вами - идите. Но только я там буду...

С крыльца в эту минуту, трепля фартуком, сбежала толстая Александра.

– Едут, едут!
– закричала она, кидаясь отворять ворота. Издалека были слышны крики "ура", отдельные выстрелы, топот коней. Возвращался батько с армией. Катя и Алексей вышли на улицу. Туча пыли поднималась над шляхом. На буграх, мимо мельниц, мчались всадники, тройки.

Головная часть армии входила в село. Кругом крутились мальчишки, бежали девки. Мокрые, вспененные лошади раздували боками. Махновцы стояли на телегах, в пыли, в поту, с заломленными шапками.

В тачанке с развевающимися краями персидского ковра ехал Махно. Он, подбоченясь и держа у бедра баранью шапку, сидел на снарядном ящике. Бледное лицо его застыло в напряжении, запекшиеся губы были сжаты.

За ним во второй телеге ехали шесть человек, городского вида - в пиджаках, в мягких шляпах, в соломенных фуражечках, все с длинными волосами, с бородками, в очках: анархисты из штаба и политотдела.

8

Пять месяцев Даша Телегина прожила одна в опустевших комнатах. Иван Ильич, уезжая на фронт, оставил ей тысячу рублей, но этих денег хватило ненадолго. По счастью, в квартиру ниже этажом, откуда еще в январе бежал с семьей важный петербургский сановник, вселился бойкий иностранец Матте, скупавший картины, мебель и всякую всячину.