Чтение онлайн

Иван Ильич снял фуражку, подошел к знамени и, взяв край полинявшего, простреленного полотнища, поцеловал его. Надел фуражку, отдал честь, закрыл глаза и крепко зажмурился, так, что все лицо его сморщилось.

После проводов, устроенных в складчину Сапожковым и всеми командирами, у Ивана Ильича шумело в голове. Сидя в плетушке, придерживая под боком вещевой мешок (где между прочими вещами находились Дашины фарфоровые кошечка и собачка), он с умилением вспоминал горячие речи, сказанные за столом. Казалось - невозможно было сильнее любить друг друга. Обнимались, и целовались, и трясли руки. Ох, какие хорошие, честные, верные люди! Молодые командиры, вскакивая, пели за всемирную - словами простыми и даже книжными, но уверенно. Батальонный, скромный и тихий человек, вдруг захотел лезть на стол, и влез, и отхватил бешеного трепака среди обглоданных гусячьих костей и арбузных корок. Вспомнив это, Иван Ильич расхохотался во все горло.

Тележка остановилась при выезде из села. Подошли трое - Латугин, Гагин и Задуйвитер. Поздоровались, и Латугин сказал:

– Мы рассчитывали, Иван Ильич, что ты нас не забудешь, а ты забыл все-таки.

– Да, мы ждали, - подтвердил Гагин.

– Постойте, постойте, товарищи, вы о чем?

– Ждали тебя, - сказал Латугин, поставив ногу на колесо.
– Год вместе прожили, душу друг другу отдавали... Ну, тогда прощай, если тебе все равно.
– Голос у пего было злой, дрожащий.

– Постой, постой.
– И Телегин вылез из плетушки.

Задуйвитер сказал:

– Что мы здесь, в пехоте?
– чужие люди! Что же нам, - век ногами пылить?

– Морские артиллеристы, ты поищи таких-то, - сверкнув глазами, сказал Гагин.

– В Нижнем сели, было нас двенадцать, - сказал Латугин, - осталось трое да ты - четвертый... Ты сел в тарантас - и до свиданьица... А мы - не люди, мы Иваны, серые шинели... Были и прошли. Да чего с тобой, пьяным, разговаривать!

Задуйвитер сказал:

– Теперь у вас, Иван Ильич, бригада, имеется под началом тяжелая артиллерия...

– Да иди ты в штаны со своей артиллерией, - крикнул Латугин.
– Я капониры буду чистить, если надо! Мне обидно человека потерять! Поверил я в тебя, Иван Ильич, полюбил... А это знаешь что - полюбить человека? А я для тебя оказался - пятый с правого фланга. Ну, кончим разговор... По дороге остальное поймешь...

– Товарищи!
– У Ивана Ильича и хмель прошел от таких разговоров.
– Вы раньше времени меня осудили. Я именно так и рассчитывал: по приезде в бригаду - отчислить вас троих к себе в артиллерийский парк.

– Вот за это спасибо, - просветлев, сказал Задуйвитер.

А Латугин зло топнул разбитым сапогом.

– Врет он! Сейчас он это придумал.
– И уже несколько помягче, хотя и погрозив Телегину согнутым пальцем: - Совести одной мало, товарищ, на ней одной далеко не ускачешь. Хотя и на том спасибо.

Телегин рассмеялся, хлопнул его по спине:

– Ну и горячка! Ну и несправедливый же ты человек...

– А на кой мне, к лешему, справедливость, - я не собираюсь людей обманывать. Только за то тебя можно простить, что ты прост. За это тебя бабы любят. Ну, ладно, не сердись, садись в тарантас.
– И крепко схватил его за локоть: - Знаешь, как за товарища на нож лезут? Не случалось?
– И шарил светлыми, широко расставленными, холодно-пылкими глазами по лицу и глазам Ивана Ильича.
– Соврал ведь, а? Соврал?

Иван Ильич нахмурился, кивнул:

– Ну, соврал. А вы хорошо сделали, что напомнили, надоумили...

– Теперь правильно разговариваешь...

– Отпусти его, чего ты привязался... Опять - царь природы, царь природы, - прогудел Гагин.

Ни слова более не говоря, Иван Ильич простился с ними, влез в плетушку и долго еще в пути усмехался про себя и покачивал головой.

До штаба отдельной бригады можно было долететь на самолете за один час, на лошадях - потратить сутки с гаком, Иван Ильич ехал по железной дороге четверо суток, пересаживаясь и до одури томясь на грязных, голодных вокзалах. Отдельного салон-вагона, как ему твердо обещали, разумеется, не было, последний отрезок пути пришлось ехать в теплушке, до половины загруженной мелом, непонятно кому и для чего понадобившимся в такое время. Кроме того, на нарах находился пассажир с жирным лицом, похожим на кувшин в пенсне. Он все время мурлыкал про себя из Оффенбаха: "...ветчина из Тулузы, ветчина... Без вина эта ветчина будет солона..." А когда стемнело, - начал возиться со своими мешками, что-то в них перекладывая, вынимая, нюхая и опять засовывая.

Иван Ильич, который устал до тошноты и был голоден, начал отчетливо различать запахи разного съестного. Когда же этот мерзавец принялся колоть, посапывая, лупить и есть каленое яичко, Иван Ильич не выдержал:

– Слушайте-ка, гражданин, сейчас будет остановка, немедленно выкатывайтесь с вашими мешками.

Тот, в темноте, сейчас же перестал жевать и не шевелился. Через минуту Иван Ильич почувствовал резкий запах колбасы около своего носа и со злостью оттолкнул протянутую невидимую руку.

– Вы меня не так поняли, товарищ военный, - мягким теноровым голоском сказал этот человек, - просто предлагаю выпить и закусить. Ах!
– Он вздохнул, и Телегин опять носом почувствовал, что колбаса тянется к нему.
– Все у нас теперь принципы да принципы. Ну какой же в малороссийской колбасе особый принцип?
– с чесночком да с жирком. Спирт есть, - по глотку.
– Он выжидающе замолчал, и Телегин молчал.
– Вы, наверно, принимаете меня за спекулянта или мешочника?.. Извиняюсь! Я артист. Может быть, я - не Качалов, не Юрьев, не Мамонт Дальский, упокой господи его черную душу. Вот был великий трагик! Вообразил, скотина, себя вождем мировой анархии, понравилось ему грабить московские особняки; а уж в карты с ним, бывало, и не садись... Фамилия моя - Башкин-Раздорский, небезызвестная в провинции, - пишусь с красной строчки...
– Он ожидал, должно быть, что Телегин воскликнет: "А! Башкин-Раздорский, ну как же, очень приятно..." Но Телегин продолжал молчать.
– Два сезона играл в Москве, в Эрмитаже и у Корша... Владимир Иванович Немирович-Данченко начал уже вокруг меня петли делать. "Э, нет, - отвечаю я ему, - дайте мне, Владимир Иванович, еще поиграть досыта, тогда берите..." В восемнадцатом открылись мы у Корша "Смертью Дантона", - я играл Дантона... Рыкающий лев, трибун, вывороченные губы, бык, зверь, гений, обжора, чувственник... Что было! Какой успех! А дров нет, в Москве темнота, сборов никаких, труппа разбежалась. Мы - пять человек - давай халтурку по провинции, эту же "Смерть Дантона". В Москве наркомпрос Луначарский нам запретил, а уж в провинции мы распоясались, - в последнем акте вытаскиваем на сцену гильотину, и мне голову - тюк... Сборы - ну! Публика, не поверите, кричит: "Давай еще раз, руби..." Играли - Харьков, Киев, - это еще при красных, потом - Умань - в пожарном сарае, Николаев, Херсон, Екатеринослав. Черт нас понес в Ростов-на-Дону. Сыграли - успех дикий. Один офицер даже наладил стрелять из ложи в Робеспьера... И на другой день городоначальник вызывает меня и по-старорежимному лезет кулаком в рожу: "Молитесь богу за главнокомандующего Деникина, а я бы вас повесил... Вон из Ростова в два счета..." Да, тяжело сейчас с искусством. Мечемся но медвежьим углам, как цыгане. Декорации истрепали вдрызг, стыдно ставить... Гильотину нам в Козлове не позволили грузить в вагон, как предмет неизвестного назначения... Пожалуйста!
– будем рубить мне голову топором! Спички у вас есть? А то бы я вам показал: голова у меня в мешке. В Малом театре, в Москве бутафор сделал, - гений... А уж эта цензура! Приносишь экземпляр, товарищ читает, читает... Объясняешь: это исторический факт... Опять он муслит страницы... "А где здесь удостоверено, что это исторический факт?" Показываешь восторженную рецензию Луначарского... Он ее тоже читает... "А нельзя ли вам что-нибудь повеселее изобразить?" Так, знаете ли, дернет когтями по нервам... Не знаю, что сейчас с нами будет... Едем играть в Энск, в штаб отдельной бригады...

Неожиданно для него Телегин спросил:

– А где же ваша труппа?

– Рядом, в теплушке с декорациями. Робеспьер - на паровозе, - артист Тинский, слыхали, конечно, лучший Робеспьер в республике... Это уже будьте покойны: спирт он из-под земли достанет, - гений!
– сейчас же садится на паровоз, и мы едем спокойно. Так как же, товарищ военный, - закусим?
– не откажите...

– Да уж, пожалуй, не откажусь.

– Очень обяжете.
– Башкин-Раздорский шарил по мешкам, кряхтя и шепча: "Куда, ну куда ее засунул..." В руку Телегина попало яичко, кусок колбасы, сухарь.
– Отыграем в Энске и - в Москву... Спасибо, - поцыганили! На Неглинном проезде, в доме номер пять, во дворе, один армянин устроил закусочную, - гений! Сосиски, поджарки, все, что хотите. Милиция каждый день - обыск. В чем дело?
– ото всех посетителей пахнет спиртом. Обыскивают и спирт найти не могут, и не найдут... У него бидон - на четвертом этаже, на чердаке, и присоединен к пустой водопроводной трубе. А внизу - в закусочной - раковина и обыкновенный кран. Открываете кран, наливаете себе стопочку спирту, и вы дома.

С наслаждением жуя колбасу и чувствуя умиление от глотка спирта, Телегин сказал ему:

– Я вам постараюсь предоставить все удобства, отдохните, прорепетируйте не торопясь, - и уж дайте нам хороший спектакль. В Энске вы будете моими гостями, я командир бригады...

– У-У-У-У, - тихо затянул Башкин-Раздорский, - так вот вы кто... А я-то все время смотрел на вас, - ох, думаю, вот она, моя смерть! Напустили вы страху!
– говорю, говорю и сам не понимаю, - почему я еще не под откосом... Голубчик, сыграем мы вам, сыграем от души, для себя, по-актерски...

Телегин с вещевым мешком вылез из теплушки. Разбитый керосиновый фонарь едва освещал на перроне несколько человек военных.

– Здравствуйте, товарищи, - сказал Иван Ильич, подходя к ним. Поджидаете комбрига? Так это я, Телегин. Извините, что в таком виде...

Пожимая им руки, он с удивлением взглянул на одного - седого, небольшого роста, сухого, строгого, с хорошей выправкой... Когда шли через вокзал на темную площадь, он еще раз покосился на него через плечо, но лица так и не разобрал. Ивана Ильича усадили в пролетку, и он долго ехал по непроглядному полю, где пахло свалками. У какого-то длинного дома, похожего на сарай с высокой крышей, остановились. Здесь Ивану Ильичу была приготовлена комната, только что выбеленная и пустая. На подоконнике горела свеча и стояла тарелка с едой, прикрытая тарелкой. Он бросил мешок на пол, снял гимнастерку, потянулся и, сев на чисто постеленную койку, начал стаскивать запачканные мелом сапоги.