Чтение онлайн

— М-да… — после короткого молчания протянул Сергей. — Это уже мистика.

— Я так и знал: что-то случится. Вот оно и случилось, — с явным облегчением закончил шкипер. — А теперь, я имею в виду, отдохнем…

Во всяком случае, на сей раз «Гагарин» был обязан «Мечте» отдыхом. Мы огляделись. Город Константиновск нежился за рекой. Здесь, на нашей стороне, было удивительно тихо. Скат песка плавно спускался к воде. Выше начиналась трава, сухой кустарник, за ним — неожиданно влажный, свежий лес. Светло-голубая протока разрезала лес, открывала его взгляду — и уходила, терялась в путанице зелени, в желтых мысках.

Даня, сладострастно мыча, зарылся в сухой, пропитанный солнцем песок. На лице мастера по парусам застыло глуповатое выражение счастья. Сергей, перейдя вброд протоку, скрылся в молодом лесу и оттуда неразборчиво кричал нечто радостное. Я бродил по отмели. Наивно копируя речную рябь, песок на дне слежался твердыми барашками. Когда я наступал на крошечный подводный бархан, он оживал, песчинка за песчинкой уходил из-под ног, норовил засосать в свою сантиметровую глубину. Казалось, какие-то мягкие зверьки возятся под ногой, щекочут, стараются подрыть стопы неведомого им Гулливера, повалить и потом связать, опутать теплыми нитями течения. Я делал вид, что побежден, и падал в воду.

Эпизод с купанием и «Мечтой» уже забывался. Как всегда после очередного явления «Попандопуло», я быстро перестал верить в его существование. Светлый жар летнего полдня был чужд мистике; а верней, в нем самом, в удивительной красоте Дона чувствовалась тайна куда более важная. Начинало казаться, будто я чем-то ей обязан, что-то немедленно должен угадать; и когда, покинув место отдыха, «Гагарин» двинулся дальше, это далекое от безмятежности чувство только усилилось. За Константиновском холмы отошли в сторону, река петляла по широкой долине, и Дон, кажется, еще похорошел. На крутых поворотах фарватер вплотную прижимался к берегу. Палубу накрывала тень, в нескольких метрах у борта проходили узловатые корни деревьев, выползшие из глинистой почвы. В таких местах русло сужалось, мощное течение рождало воронки, «Гагарин» плелся со скоростью провинциального пешехода. А за поворотом снова открывались широкие, стоячие плесы, их выпуклая поверхность сверкала белой ртутью, лесистые острова разделяли ложе реки, и Сергей, сверяясь с картой, каждый раз говорил:

— Эта протока называется Старый Дон.

Сергей опять увлекся навигацией. Сменив меня на руле, он первым делом развернул карту и озабоченно спросил:

— Где мы, по-твоему, находимся?

Я этого не знал и даже не хотел знать. Навигационный пыл Сергея противоречил самой сути реки. Мы были на Дону. Зачем знать точней? Меня куда больше интересовало чувство, которое вызывает монотонная красота реки, чередование проток, непрерывный ритм мотора. Я прилег и попытался сосредоточиться.

Из путевых записей Сергея.

17.20. Хорошо «шьем»! Вечером должны быть у Николаевского шлюза. Проходим лесистый остров, перед ним было резкое сужение русла и поворот направо. На карте все это есть, но возле поворотного буя написано: № 2564. А на самом деле — № 2586.

18.40. Баклаша усиленно пишет. На всякий случай еще раз спросил, где мы были в тот момент, когда я его сменил. Может, он плохо следил за картой? Говорит, что следил хорошо. Тоже заметил, что номера буев указаны неверно.

Как-то быстро мы идем. Может, у меня часы спешат?

В теории относительности различают «временеподобные» и «пространственно-подобные» интервалы между событиями. В море, чтобы узнать, где находимся, мы смотрели на часы — а потом вычисляли пройденный путь. События морской части путешествия были временеподобными; иное дело внутренние воды, где во весь голос заявляет о себе Его Величество Материк. Время теряет жесткость. Минуты тянутся.

Часы летят. Теряется связь событий.

Может быть, секрет Дона — в его пространственно-подобности?..

Нет, слишком уж это хитро. Что-то не то.

20.10. Что-то не то. Вместо левого поворота, как должно быть по карте, показался правый. Вместо острова — протока.

— Старый Дон, — сказал Баклаша, не отрываясь от блокнота. Очень ценное замечание! Тут все протоки называются «Старый Дон».

20.30. У Славки какой-то пришибленный вид. Встал, походил по палубе, затягиваясь незажженной сигаретой, потом посмотрел на меня так, словно в чем-то заподозрил:

— Где карандаш?

Он это уже в четвертый раз спрашивает. Выслушал мой ответ, засопел, снова лег и нашел карандаш на том месте, откуда недавно встал.

Все-таки где же мы?

Вот неймется человеку! Никого, кроме Сергея, навигация не волнует. Куда мы из фарватера денемся? Данилыч следит, чтобы мотор не прерывал своего ритма, так хорошо подчеркивающего суть Дона. Даня спокойно изучает карту звездного неба. Я начал его понимать, что занятие отвечает бесконечности реки. Интересно, найду ли я все же для этого Дона нужные слова?..

Из путевых записей Сергея.

21.00. Ничего не понимаю. Подошел к одной нз рыбацких лодок.

— Николаевская далеко?

Рыбак ответил, что за поворотом, и показал налево. Река уходила направо. Я решил уточнить:

— Сколько до нее километров?

— Километров двадцать. А может, меньше. Меньше. Километров двенадцать. А может, меньше… Меньше. Километров шесть.

Интересно, знаю ли я все же, где мы?! Нет, в таких условиях я Дону не навигатор!

Да как тут найдешь нужные слова, если все время отвлекают! Нет, я в таких условиях Дону не певец…

Заводь полукругом вдавалась в берег. В ней шло медленное, едва заметное вращение воды. От Дона нас отделяла огромная, черная, древняя коряга. Киль «Гагарина» коснулся дна, но теперь яхта была надежно прикрыта от любых судов, сбившихся с ночного пути.

Закат совпал с ужином. Допивая чай, мы смотрели как багровый диск солнца, шипя, погружается в Дон.

Возле уха прозудел первый комар. Замершую поверхность воды разорвал тяжелый всплеск. И пошло: на берегу грянули кузнечики, подхватили лягушки, а всплески раздавались все громче, все смелей, все ближе к борту. Это была рыба. Я многозначительно посмотрел на Сергея и неумело взял в руки спиннинг.

Я не люблю техники. Вонь бензина, паутина блок-схем вызывают у меня эстетическое недоумение. С другой стороны, я люблю рыбалку и двадцать семь лет не усматривал никакой связи между этим атавистическим спортом и умением читать чертежи.

Зимой мне стукнуло двадцать восемь. Так называемые «друзья» подарили мне спиннинг — складное удилище и безынерционную катушку «Дельфин-8». К дельфину прилагалась инструкция. Я открыл первую страницу, увидел что-то вроде чертежа карданного вала — и сердечно пожал руки гостям. Саму катушку я осторожно положил на письменный стол. Всю весну она там и пролежала. Писал я теперь на кухне.