Чтение онлайн

— Не станет ли спешка излишней, Борис Иванович? — произнёс один из приближённых бояр.

— Не успеем сейчас — Никита своё непременно урвёт, — уже спокойным тоном пояснил Морозов и с ухмылкой добавил:

— А ты, Илья Данилович, вовремя государю и мне тестем стал! — и, кинув взгляд на запертую дверь, из-за которой раздавался женский плач и стенания молодой жены, Борис быстрым шагом покинул коридор, заставив вжаться в стены царских рынд, шедших на смену. За ним последовали и остальные, шумно шурша полами одежд. Языки свечного огня поколебались, и по причудливо расписанным стенам заплясали тени.

Уже к обеду дня следующего скорбная весть о кончине Государя, выйдя из деревянного терема, где жил несчастный Алексей Михайлович последние месяцы, да обогнув Успенский Собор, где царь, по настоянию своего дядьки-опекуна, обвенчался с Марией Ильиничной Милославской в краткий миг облегчения от хвори, миновала толстые стены Московского Кремля и ушла в народ. Оный, немедля оказавшись взбудоражен, принялся собираться на торжищах, в церквах, у ворот монастырей и просто на площадях и улицах, где горожане и приезжие людишки стали с увлечением выспрашивать друг у дружки, как, мол, случилась беда-то такая. Гул колоколов сгонял чёрные стаи тревожно гомонящего воронья с насиженных мест, заставляя их долгое время летать над крышами домов. Он же выгонял на улицы и людей. Узнав о случившимся, многие плакали, Государя юного жалеючи. На торжище, что длинными рядами лавок занимало Красную площадь, также собиралась гудящая, словно растревоженный улей, людская толпа. Здесь, в этот час, как и во многих иных местах в столице, встревоженные горожане слушали тех, кто хоть что-то знал или пытался таковым казаться. Несмотря на мороз, толпы на улицах с каждым часом росли в числе, и вскоре в них стали захаживать разные личности с бегающими глазками и срывающимися на сип голосами. И если одни из них по привычке стали предрекать скорый Апокалипсис и всеобщую гибель от насылаемых диаволом моров, то другие принялись талдычить о лекарях-убийцах. Дескать, от них всё зло и учиняется — и хворобы они приносят, и пагубы наводят, да и падёжная болезнь без сомненья их промысел.

— Немецкие лекари Государя нашего погубили!! — раздавался истеричный вопль у начала рыбного ряда. — И прежних Государей они изводили!

С этим кличем многие поспешили согласиться. Как же оно иначе-то, немцы — от них всё зло! Немцы завсегда виновны! И вот уже толпа суровеет лицом, вытирая рукавом подмёрзшие на морозе сопли.

— Извели-и Государя-я!

Откель не возьмись, выкатываются бочки с хлебным вином… Шум. Гомон. Вскрики.

— А кто немцов на Москве привечает?! Кто привёл их к Государю-ю?

— Кто?? — разом выдыхает быстро захмелевшая толпа.

— Известное дело кто! — разоряется щербатый мужик в распахнутом красном кафтане. — Никитка, государев дядька!

— Верно! Он немцов привёл! — пьяно ярится, подначивая людей, второй, пялясь бессмысленным взглядом выпученных глаз.

— А ну! — растолкав нескольких мужичков в драных зипунах, на открытое место выходит вдруг широкоплечий, плотный купчина с окладистой бородой. С вызовом посмотрев на заводивших толпу горлопанов, купец закричал, оглядывая собравшихся москвичей, притихших теперь в ожидании дальнейшей потехи:

— Люди добрыя, люд московской! — застягивая слова, зычно заговорил купец. — Гляньте-ко, что деется! Людишки вора Борьки Морозова на Никиту Ивановича клевещут, аки на злодея, убивца!

— Так и есть! — вскричал щербатый. — Никитка и есть злодей!

— Лжа это! — сжав кулаки, прокричал купчина. — У тела государева токмо Борька и был, денно и нощно! Неча…

— Сучий потрох!

Сильный удар в ухо поколебал купчину, а второй, в нос, сбил его с ног. Толпа охнула, передние мужики подобрались. А щербатый, поигрывая свинчаткой, хотел уж приложить противника ещё раз, как откуда-то сбоку раздался вопль:

— Пошто Демьяна бьёшь, сволота?!

— А чего слухать его, Никиткиного холопа? — ощерился дружок щербатого.

На него тут же кинулись двое крепких мужиков — то были приказчики сбитого с ног купчины. Они принялись умело мутузить обоих смутьянов, а поднявшийся и отеревший юшку купец, раззадорившись, принялся помогать. Толпа свистела и улюлюкала, довольная зрелищем. Подобное происходило по всей столице — люди боярина Бориса Морозова везде терпели неудачу. Москвичи, уважительно относившиеся к Никите Романову, неизменно прогоняли, а чаще всего — жестоко побивали подстрекателей. А когда в народе появился сам Никита Иванович, прямо обвинявший Морозова в отравлении Государя, да говорили один за другим свидетели, обвинявшие царского опекуна в изменах и воровстве, горожане, вооружившись кто чем, пошли к Фроловской башне Кремля. Там, у Чудова монастыря, стояли каменные палаты боярина Морозова.

Оказалось, что близ проездных ворот уже толпились несколько сотен разгорячённых москвичей: мастеровых, ремесленников, посадских жителей, пришедших на торжища крестьян и купеческих людишек. Стрельцы, сдерживавшие напор толпы, были растеряны, а некоторые и вовсе открыто поддерживали выкрики из толпы. Морозову припоминали все его прегрешения — и воровство, и налоговое бремя, и мздоимство. Великокняжеские ремесленники жаловались на долгие задержки жалования, купцы на стеснение торговли. Злые голоса выкрикивали о том, что с милостивой грамотой от Бориса возвращался не тот, на чьей стороне правда, а тот, кто принёс ранее больше подарков. Были и другие голоса, требующие справедливости. Несомненно, среди москвичей были во множестве и людишки давнего недруга Морозова — Никиты Романова, который, вовремя учуяв удобный момент, желал свалить Бориса, и отступаться теперь царский стольник никак не мог. Казалось, ещё чуть-чуть, и под напором людей отряд стрельцов рассеется, пропустив всё прибывающую в числе волнующуюся толпу за стены Кремля. Однако краснокафтанникам вовремя подошла подмога — две сотни немцев, которые заняли ворота и проход в Кремль, подперев собой стрельцов. Оказавшиеся между разгорячённым народом и холодно спокойными иноземцами, воины малость струхнули. Они также долгое время не получали выплат, а ежели и получали, то половину. А бывало и меньше, да ещё и под расписку о выдаче им полного жалованья.

— Морозов — пёс! Бориска, вор, вон из Кремля! Никиту Ивановича на царство! Никиту Романова! — раздавалось отовсюду. — Гляньте, люди московские, сызнова Борька немцами прикрывается!

Люди из толпы схватились за каменья, выкрикивая оскорбления в адрес иноземцев. Стрельцы же по приказу своего головы подались назад, ощетинившись бердышами и стволами фитильных мушкетов.

— Расходитесь, люди добрые! — вышли из-за немецкого строя думные дьяки и бояре, посланные к толпе. — Челобитные примем, а опосля уходите отсед!

— Шиш! Чего захотели! — подскочил к ним вертлявый мужичонка. — Мы уйдём, а Борька-вор сызнова учнёт непотребства свои свершать?!

Сунув под нос опешившему ближнему дьяку сложенную из узловатых пальцев фигу, мужичонка не успел отскочить от удара плетью — стоявший позади дьяка боярин с удовольствием на лице вытянул его плетью по залатанному кафтанишке с чужого плеча. Мужичонка взвыл, часто сыпя проклятия. Толпа снова подалась вперёд, загудела. Полетели камни и поленья, полилась кровь…

В короткой и кровавой схватке раздавив массою немцев и разогнав стрельцов, толпа ворвалась в Кремль, ища обидчиков-бояр и сторонников Морозова.

Выждав некоторое время, направился в Кремль и Никита Романов, чтобы утихомирить разбушевавшихся москвичей. На лице его блуждала довольная улыбка. Свершилось.

Утром Грауля в Москве встречали уже в Зарядском переулке, что вёл к Варварке, где располагался Ангарский Двор. В узком месте, набитом гомонящим людом, идущим к торговым рядам или же оттуда, обоз практически встал. И тут возникшие ниоткуда нахрапистые попытались схватить его за сапоги, а коня — за узду, выкрикивая нечто нечленораздельное. Пробовали они всучить Павлу и какие-то бумаги, крича:

— Возьми ужо!

Нескольких ударов плетью хватило для острастки. А когда бывший рядом с Граулем Евстафий, дружинник из карел, освобождённых на Эзеле от галерной скамьи, вытянул вдоль спины последнего дерзкого мужичонку, Грауль выкрикнул, держа руку на кобуре револьвера:

— Неча тут дурковать, убью! Ко Двору идите, коли нужда есть!

После чего приказал Евстафию передать остальным возницам подтянуться, не отставать и ни в коем случае не разрывать обоз на отдельные повозки. Дружинникам было приказано держать руки на кобурах — Павел не забыл давнишнюю провокацию англичан. Мало ли чего можно было ожидать на сей раз?