Чтение онлайн

Под подошвами сапог хрустит сушняк. Сапоги я сшил сам. Из кож, что мне несут, можно выкроить. Наш сосед, дед Боща, помог мне вытянуть поршни – это что-то вроде кожаных галош, голенища к поршням смастерил и притачал я сам. Сапоги вышли неказистые, пропускают воду, зато защищают от змей. В лесу их полно.

Тресь! Тресь! Тонкие прутья орешника, срезанные наискосок, остаются стоять – куст густой, падать некуда. Я вытаскиваю, складываю в кучу. Прутья толщиною с палец – в самый раз. Горох обовьет их усами, потянется вверх, урожай выйдет богатый, да и собирать легче. Из прутьев потолще делают плетень, из совсем тонких, – корзины и верши для рыбной ловли. Я умею их плести – дед Боща научил. Зимой работы мало, вот мы и занимались. У Бощи имелся запас прутьев, у нас – хлеб и молоко, чтоб отблагодарить за науку. У Бощи от «немочи» умерли сын с невесткой, остались внуки – их надо кормить.

Боща любит болтать; от него я узнаю больше, чем от Елицы. Весь – языческая деревня, потому прячется в лесу. В городах и ближних к ним селениях живут христиане – в Веси зовут их «поповцами», «поповцы» не любят язычников, преследуют их. Они зовут нас погаными. Прошлым летом «поповцы» сожгли деревню в верховьях реки. Ту самую, из которой, как считается, я и приплыл. Жителей деревни кого убили, кого увели в полон, после чего продали в холопы – здесь так зовут рабов. С язычниками повсеместно так. Жители Веси не ездят в христианские селения: распознают в них язычников, проследят и разграбят. Живем натуральным хозяйством: рожь, овес, горох, скот, птица. Из льна добывают волокно, вьют нити и ткут полотно. Скот и дичь дают шкуры и сыромятные кожи. Последние мочат в извести, чтоб согнать шерсть, затем скоблят, отмачивают в овсяном квасе, мнут конским воротом, мажут жиром и березовым дегтем. Кожи получаются мягкие, но прочные. В деревне есть кузница, а вот мельницы нету: зерно мелют жерновами. Мука сыплется грубая, хлеб из нее черный, как земля, но вкусный. Съел краюху, запил водой – и сыт.

По словам Бощи, в больших городах правят князья, в мелких – посадники. Главный князь сидит в Киеве. Как его зовут, Боща не знает, как и года, в котором живем. В Веси свой календарь. Он привязан к временам года, положению солнца и луны. Календарем заведует жрец; он говорит жителям Веси, когда и что делать, а также назначает праздники. В лесу за деревней есть капище – несколько идолов, рубленных секирами из толстых стволов. В праздники идолам приносят жертвы: режут скот, мажут губы идолов кровью, после чего туши съедают. Могут зарезать «поповца», если попадется, потому Елица боялась за меня. Она отвела жрецу теленка, и тот объявил, что я – свой. На самом деле жрец распознал меня, но промолчал. От живого теленка прибытку больше…

Я хожу на праздники, как все жители Веси. Не всегда. Прошлым летом Елица не пустила меня на Купалу. Сказала: еще не поправился. На самом деле причина другая. Купалу празднуют ночью: жгут костры, много едят и пьют, после чего мужчины, как холостые, так и женатые, хватают девок и женщин без разбора. Елица опасается, что уйду. Глупая, я ее люблю.

Вязанка получилась тяжелая – перестарался. Зато обернусь одним разом – прутьев нужно много. Бреду, цепляясь ношей за кусты. Далеко забрался, но хорошие кусты у деревни вырублены. Тропинка становится шире, лес редеет, меж стволами виднеются крыши, внезапно я понимаю, что в Веси – переполох. На единственной улице людно, блестит железо, доносятся крики, вой… «Поповцы»? Там же Елица!

Бросаю вязанку, бегу изо всех сил. В последний миг соображаю: напрямик нельзя. Огибаю деревню лесом. Наша изба крайняя, ближняя к реке. С опушки замечаю у берега большие лодки с высокими, надставленными бортами. Их зовут «насадами». «Поповцы» пришли водой. Единственный путь: лесом не проберешься.

Крадусь огородами. В нашем дворе – крики. Выглядываю из-за избы. «Поповец» в кольчуге и железном шлеме тащит из сарая свинью, второй, в таком же железе, гонит из загона овец. За поясами у грабителей мечи. Елица, ковыляя и придерживая живот, пытается им помешать. Зачем?! Они вооружены!..

– Уймись, баба!

Ближний «поповец», приземистый и рябой, толкает Елицу. Она падает, но, извернувшись, хватает обидчика за ногу. Тот пытается вырвать, но Елица вцепилась намертво.

– Блядь поганая!

«Поповец» выхватывает меч и внезапно – сверху вниз – вонзает Елице в спину. Хруст, пронзительный вой… Крик рвется у меня из горла, в последний миг сдерживаюсь. Да что же это? За что?..

«Поповец» выдергивает меч, вытирает лезвие об одежду Елицы. Второй грабитель бросает свинью.

– Пошто зарезал? – сердится. – В холопки продали б!

– За нее резаны не выручишь! – возражает рябой. – Старая, рябая, да еще на сносях.

– Лют ты, Суш! – не унимается второй. – Резану дали бы! Даже куну. Дите б родила, с дитем баба дороже.

– А коли б дите околело?

– Так ведь не околело еще!..

Они продолжают лаяться, но я не понимаю слов. Я смотрю на распластанную на земле Елицу. Неловко повернутая голова, испачканное пылью лицо, из-под тела, похожего на неопрятный ворох одежды, наплывает темная лужица. «Неугомонный будет, как и ты!» Не будет. Никого уже не будет…

Занятые перебранкой, «поповцы» не замечают меня: я успеваю приблизиться. Первым спохватывается спорщик.

– Унош! – скалится он. – Гляди-ка, гожий! За такого – гривна!

Рябой оборачивается. Лопатку я держу в опущенной руке, он туда не смотрит. Пялится в лицо, оценивает: в самом деле гривна? Меч за поясом. В шею бить нельзя – борода…

Отшатнуться он не успевает. Лоток лопаты врезается ему в рот. Закаленная сталь ломает зубы, рубит язык и челюстные мышцы. Я выдергиваю лопатку. Красный фонтан плещет изо рта рябого, заливает его бороду, грудь. Качнувшись, «поповец» оседает…

– Ах ты погань!

Второй грабитель выхватывает меч. Отскакиваю, лезвие рассекает воздух. К бою! Правая нога вперед, колени полусогнуты, лопатка прикрывает лицо. Хват за конец черенка. Меч моего врага длиннее, это серьезное преимущество. Зато «поповец» в железе и двигается медленнее.

– Засеку, поганый! Не погляжу, что гривну стоишь! Да я за Суша…

Он наседает, полосуя воздух мечом, я отступаю. Под коленки подкатывает ошалевшая овечка, валюсь на спину. «Поповец» подскакивает и замахивается. Извернувшись, рублю его повыше сапога. Хруст, лоток застревает в кости. «Поповец» вопит и падает. Я выпускаю черенок, вскакиваю. Подлетаю к рябому (тот еще сучит ногами и плюется кровью), выхватываю его меч. Рукоятка неудобная и скользкая от крови. Раненный мной «поповец» пытается встать, опираясь на руки. Тычу мечом. Лезвие вонзается в незащищенную кольчугой шею и неожиданно легко пробивает ее. «Поповец» хрипит и валится. Отпускаю скользкую рукоять, с силой выдергиваю из ноги убитого лопатку. Нужно добить рябого, мечом непривычно…

За плетнем крики, в ворота врываются воины в кольчугах. В их руках – мечи. Прибежали на шум… Несусь в огород. За спиной – топот. Перепрыгиваю плетень, лечу к реке. «Поповцы» отстали – в железе им не угнаться. Опережаю их шагов на сто. В кустах за огородом – челн. Бросаю на дно лопатку, тащу к воде, сталкиваю. Весла нет, встаю на колени, гребу лопаткой…

Над головой – свист, стрела плюхается в воду. Стреляют от лодок, у моих преследователей луков нет. Пригибаюсь, но продолжаю грести. Мне нужно выбраться на середину реки – и поскорей! Вторая стрела впивается в борт челна, третья стучит в железный лоток. Поздно! Я выгреб на стрежень, челн понесло. Стрелки у «поповцев» неважные…

Вслед не стреляют – далеко. Берег с насадами «поповцев» стремительно отдалятся. Суеты у лодок не видно: погони не будет. «Поповцы» не дураки. Легкий челн на реке не догнать…

Правлю по стрежню. Река делает поворот, кусты закрывают меня. Гребу к берегу. Ивы свесились над рекой, ветви полощутся в воде. Осторожно раздвигаю их, завожу челн под крону. Ветки смыкаются, за спиной непроницаемая завеса – с реки не разглядеть. Берег высоковат, челн не вытащить. Вяжу его к стволу и выбираюсь на сушу. Я не закончил…