Чтение онлайн

Сладко.

Баю-бай.

Тик-так… первого человека облако накрывает в коридоре. Оно укутывает его полупрозрачным одеялом, втягивая в себя и силу, и плоть. Но при том сразу тянется дальше, не уставая напевать. И даже я, видя, что происходит, хочу лишь одного — погрузиться в этот, обещанный хмарью покой. И приходится делать над собой усилие немалое, чтобы удержаться на грани.

Раз-два.

Тик-так.

Комнат много, но она не спешит. Она заполняет их собой, обрывая нити жизней. Никто не бежит. Никто не кричит. И тени Громовых спят вместе с ними. Точнее это не сон, а оцепенение?

У людей открыты глаза, вот только видят они отнюдь не чёрную тучу.

И слышат.

Да, кто-то что-то вот пытается сказать, с улыбкой…

Она не поёт. Не в звуке дело. Это какое-то ментальное воздействие и очень мощное. Оно накрывает весь дом.

Тик-так…

Это больно. Не физически. Больно от неспособности что-то изменить. От того, что я вижу, как они умирают, и могу лишь смотреть. Пусть хмарь по-своему милосердна — никто не понимает, что происходит — но всё одно.

Так не должно было быть.

Так не…

И я всё-таки почти вываливаюсь из призрачного сна, потому что силы заканчиваются, а Тьма не может находиться там одна. Она ещё слаба.

Мала.

Для хмари.

Хмари ведь тоже бывают маленькими.

— Сав… — голос Тимохи долетает издалека. — Сав, очнись…

— Н-нльзя… я… в-жу, — губы деревянные, и язык не гнётся, говорить тяжело, а перед глазами мелькают картинки. Быстро-быстро, будто кто-то устал показывать, как оно есть, и включил перемотку. — Сила. Дай. Она… память. Смотрю.

И тёплые Тимохины руки ложатся на плечи. А Танечка сжимает пальцы. И тени их свиваются рядом, точно хотят защитить. В этом коконе тихо.

Спокойно.

И снова могу дышать. Я больше не совсем там, хотя и не вернулся.

А ещё я больше не один.

Я вижу двор. Хмарь выглядывает, собирая жатву мелких искр жизни, она готова бы и больше, но открытое пространство чужого мира пугает. И она возвращается в дом, потому что тот большой и хмарь ещё не во все комнаты заглядывала.

И потому продолжает путь.

Она скользит по телам, вбирая из слизи остатки сил. И порой задерживается, потому что огненная сила внутри гаснет, она уже не представляет опасности, а значит, спешить некуда. Тем паче что песня не обрывается ни на мгновенье. А значит, те, кто ещё живы, не уйдут.

Но она всё-таки встретила человека, который не уснул.

Дядька?

Как его зовут? Звали. Правильно будет — звали.

Алешка.

Алёшка Громов. Брат моего отца. И тот, кто должен был возглавить род Громовых.

Он похож на Тимоху. Точнее Тимоха на него. Только дядька старше. В светлых волосах седина не заметна, но взгляд усталый. И морщины выдают возраст.

А ещё видно — он понимает.

И что ему тяжело. Он держится на ногах усилием воли, немалым, если сумел противостоять давлению хмари, а вокруг кипит, клубится тень. Его тварь велика. Да нет, просто огромна, пожалуй, ничем не меньше дедовой Дымки. И хмарь замирает. Она усиливает шёпот, но в руке Громова появляется нож, которым он ведет по ладони.

— Так лучше, — говорит он. — Боль — отличное средство, чтобы проснуться… правда, запоздало, да?

Его тень бурлит и ворчит, но сгущается, образуя щит вокруг человека. Правда, почти сразу по щиту катится волна, сталкиваясь с другой.

Две твари дерутся молча.

Яростно.

Выхватывая друг из друга клочья туманной плоти, заглатывая их и заращивая раны, чтобы снова вцепиться в чужой бок. Они обе велики. И хмарь кипит от излишка сил, а ещё она стара и опытна. Тень же Громова велика, но её ослабляет связь с человеком.

Его сонливость.

Сам Громов, прислонившись к стене, стоит и смотрит. Он ещё слышит напев, он борется с ним. И на эту борьбу уходят почти все его силы. Кровь от пореза стекает на ковёр. Она манит хмарь, не позволяя уйти. И та, другая тень держит.

Чтоб…

И я тоже знаю, чем закончится бой. Но как же хочу всё переиграть.

Хмарь, будто вдруг осознав, что нужно делать, откатывается, отступает, чтобы в шагах десяти снова расправить крылья. Она больше не пытается нападать, но песня становится громче.

Давление — сильнее.

— П-погоди, — Громов, глаза которого почти сомкнулись, встряхивает головой и отлипает от стены. — Сейчас… я сейчас…

Его губы шевелятся, складываясь в слова, и язык этот далёк от человеческого. Скорее в нём звуки напрочь неестественные, с шелестом и скрипом, скрежетом, но на них пространство отзывается.

И тень Громова становится плотнее.

Гуще.

И рык её сотрясает пространство, сбивая хмарь с мелодии. Рука же Громова поворачивается. Клинок встает на шее.

И это слово, сказанное им, слышно чётко.

Ясно.

— Убей.

Он вспарывает себе горло одним движением. И его тень кричит. Её голос взрезает пространство. Она же бросается на хмарь, желая одного — уничтожить врага, ту, другую, которая убила хозяина.

Или не хозяина?

Связь человека с тенью много сложнее. И глубже. И я вижу её. Как вижу тающую искру жизни. И другую, хмари. Когти Громовской тени впиваются в туманную плоть и практически разрывают её…

И всё-таки это больно.

Очень.

Хмарь выворачивается. Она выплескивает всю силу, пытаясь отогнать тень. Но лишается кусков себя. И раны кровоточат, пусть и не алым.

Что он сделал? Почему тень не умерла, а стала сильнее? И яростней?

Не знаю. Но теперь она готова сожрать хмарь. И той остается лишь отступать.

Сперва пятиться.

Быстрее и быстрее. И вниз. Назад. Прочь.

Тень Громова несётся за хмарью, желая догнать, а та, пролетая мимо тел, спасается бегством. И оставляет куски плоти, жалкие ошмётки, что истаивают под давлением иного мира.