Чтение онлайн

— Есть такое, Фёдор, — теперь голос звучал иначе. Слегка человечней, что ли. — Не спится. Чувство такое… нехорошее вот.

— Так ведь… луна полная.

— Твоя правда… твоя… всё спокойно?

— А то… фонари он горят, можете сами проверить.

— Проверю, — согласился Сергей Алексеевич. — И фонари, и окна… там дверь вроде скрипела?

— Не могла. Запирал я.

— Может, выходил кто?

— Кто ж мимо меня пройдёт-то? — Фёдор сумел разыграть удивление. — Не, все спокойные… лежат.

— И Охотник наш?

— Та тю… какой из него Охотник.

— А Евдокия сказывала, что сила у мальца есть. Будешь?

— Не откажусь, ваше благородие… спасибо. Хороший табак ныне дорог… сила-то есть, это да… но вы ж знаете, что одною силой жив не будешь. Характера в нём нету. Слабый какой-то. Малохольный.

— Но крухаря одолел.

— Чудом, не иначе… так-то да… я вот грешным делом тоже…

В темноте разносились не только звуки, но и запахи. Дымом потянуло в приоткрытую дверь. И да, о вреде табака тут или не знали, или плевать на то хотели.

— А потом пригляделся к пареньку… и понял, что не жилец он.

Даже так?

— Даже так? — повторил мои мысли Сергей Алексеевич. Вслух повторил.

— Я-то, может, и без даров, только… сами понимаете. Иным дар не на пользу… и этот из таких от… он вот как дерево чуется, поточённое. Снаружи вроде крепкое, а пальцем ткни посильней и хрустнет.

— Да ты поэт, Фёдор.

А ещё понять бы, правду говоришь или на ходу придумываешь. И если второе, то… зачем? Не затем ли, что с мальчишкой болезнь случиться должна? А там, глядишь, и помрёт он.

Или…

Если с Мозырем Фёдор связан — а что связан, в том сомнений нет — то болезнь эта будет хорошим предлогом мальца списать. А что, болел, слабым был и помер… и тело схоронили. Где тут хоронят-то? Тем временем и переправить можно.

В город.

Под руку Мозыря. Заодно и Савке счёт выкатят за спасение от системы. Главное, что сам Савка на это точно купится.

— Евдокии сказать надобно, — Сергей Алексеевич закашлялся. — От же ж… курить бросить бы.

— А оно никак?

— Твоя правда, что никак… но сказать надо бы… пусть бы пригляделась.

— Так… глядела недавно. Оно же ж иные болезни не от тела идут, а от души…

И вот что-то подсказывает, что теперь, даже если Савка согласия на авантюру это не даст, то и без согласия обойдутся. Другой вопрос, почему просто не устроить побег? Вон, как сегодня?

Или тогда сбежавших искать будут?

Синод вот.

Громовы, если вдруг вспомнят? Да и мало ли… а с больных да мёртвых какой спрос?

Или это у меня уже паранойя? Больно сложная затея. И кого ради? Мальчишки? И вот выходит, что или я чего-то не знаю, или не до конца понимаю Савкину ценность.

Или всё-таки паранойя.

— Ты… Фёдор, гляди. Не заигрывайся, — Сергей Анатольевич говорил сипло. — Я-то, конечно, в дела твои лезть не собираюсь. Оно понятно, что рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше.

Он снова кашлянул, трубно и тяжко.

Аккурат как я, там.

— Каждый свой интерес блюдёт… только вот Синод, ежели вдруг, не поглядит ни на заслуги твои боевые, ни на то, что годы тут верой и правдой…

— Да при чём тут…

— При том, Фёдор. При том… с кем другим и заговаривать бы не стал, только я тебя помню. И как воевал. И как молодых учил. И что не обижал никого зазря. Потому и не лез в твои дела, хотя они мне крепко не по нраву.

— Сергей Алексеевич… я же ж…

— Завязался со швалью городской. Не ты первый, не ты последний. Но одно дело, Фёдор, отвернуться, когда просят, и совсем другое — деятельно участвовать. В Уложении и статья такая есть. Отдельная. За деятельное участие.

Почитать бы его. Чувствую, очень полезная штука, это Уложение.

— Что они просили? Мальца притравить?

— Да вы что! — вот теперь Фёдор возмутился искренне. — Я ж… не дурак. Она же ж враз почует.

— Вот хоть это понимаешь.

— Так-то… приглядеть… ну и не мешаться…

Прессовать станут.

Логично.

С одной стороны злые сверстники, которые стаей начнут Савку травить всячески, а с другой — добрый Метелька и за ним — Мозырь, способные помочь и защитить.

Типичная схема.

Классическая, если можно так выразиться.

— Ну и так-то… шепнуть Зорьке, что пацан квёлый… плачет, ссыться… и так-то.

— Понятно.

— И… чего делать?

— Думать, — ответил Сергей Алексеевич. — Думать, Фёдор… к примеру о том, что Синодники думать тоже умеют. И что не бывало такого, чтоб дознаватель приезжал чайку попить да помолиться…

И вот тут наши с Сергеем Алексеевичем мысли снова сошлись.

— Так… это…

— Спать иди, — посоветовал наставник и, вздохнув, добавил: — А всё одно как-то оно неспокойно, что ли.

Ленка устроилась с вязанием. В креслице. Подушками обложилась, на одной коленке журнальчик, на другой — корзинка. В корзинке клубочки разноцветные. От одного ниточка протянулась. И в Ленка её всё спицей подцепить пробует и вторую при том не выронить. А ниточка не цепляется.

И Ленка хмурится.

Бормочет.

И в журнал пялится, что-то там высмотреть пытаясь.

— Ленка… — я разлепляю губы и удивляюсь, что в груди не булькает. — Ленка, а Ленка… а чего ты вяжешь?

— Шарфик, Громов. Чтоб тебя удавить, зараза ты этакая, — ласково отвечает Ленка. — А то ж сам ты точно не сподобишься.

И пытается улыбнуться.

А я смеюсь. И в груди клекочет и клокочет.

— Ленка… так ты, выходит, бабка?

Смех перерастает в кашель. И Ленка, отбросивши спицы и нитки, подскакивает ко мне. Это она зря. Чувствую я себя почти даже нормально. Ну, для нынешнего состояния.

— Вяжешь вот…

— Я тебя точно придушу, Громов, — она ворчит, но в глазах — беспокойство.

— Ленка… слушай, а я вот думал… а чего ты меня не послала? Ну, тогда?

Когда братец захлопнул дверь перед носом, а я в очередной раз понял, что вот всё. И мне бы лечь и сдохнуть, а я пополз наверх. На хрена? Понятия не имею. Потом читал, что коты, спасаясь, вверх бегут. Типа инстинкт. И я, выходит, тоже кот.

Или скорее долбодятел.

Вот и пополз.

И приполз.

И лёг там, прижимая рукой дыру в бочине.