Хозяин Травы
Шрифт:
В конце концов мы решили, что она поживет у меня с недельку, и за это время мы что-нибудь придумаем. Неделька превратилась в две. Потом в три. Она нервничала и то предлагала мне свои десять рублей, то снова начинала строить планы о том, как она будет работать в ЖЭКе. Впрочем, мне было уже ясно, что ежедневно ходить на службу она абсолютно неспособна. Неделька превратилась в месяц. Она округлилась, похорошела и все время рисовала. Тогда и были созданы лучшие ее рисунки: "Хозяин травы", "Пчелиный рай", "Термитник цивилизации"...
Я тоже испытывал подъем. Я давно уже подбирался к Полю Валери, но не мог найти к нему ключ. А тут вдруг пошло. Я перевел "Сильфа", "Рождение Венеры", "Шаги", начал уже подумывать о Малларме... Никогда у меня не было такого благодарного слушателя. Когда я читал ей свои переводы, ресницы ее начинали подрагивать, глаза то изумленно округлялись, то превращались в щелочки, брови то лезли вверх, то сходились у переносицы. В ее способности к преображениям было что-то завораживающее. Она находила, что у меня оригинальный переводческий почерк, особенно эпитеты...
Но иногда она вдруг проявляла нахальство. Как сейчас помню такую сцену.
Букет из желтых и багровых осенних листьев пламенеет на синей скатерти. Полина пьет чай из белой чашки. Чай горячий, и ей приходится вытягивать губы трубочкой, чтобы не обжечься. От этого лицо ее кажется длинноносым, бледная кожа распарилась и порозовела, рыжие завитушки, выбившись из-под гладко затянутых волос, полыхают вокруг лба. И вся она напоминает пушистую пчелу, тянущую хоботком нектар из белого цветка.
– Как у вас хорошо, - говорит она и накладывает в блюдечко абрикосовое варенье.
– Это вы сами варили?
– Что ты! Это покупное.
– И я ничего не умею. Разве что рисовать.
– Она огорченно разводит руками.
– Ничего, выйдешь замуж, научишься.
– Замуж? Но ведь это же страшная гадость!
– Что - гадость?
– Ну это... Что между мужчиной и женщиной бывает. По-моему, самое отвратительное, что есть на свете, - это лицо мужчины в момент так называемой "страсти".
– Она кривится.
– Ну, это тебе, деточка, неудачные мужчины попадались.
– Мне? Мужчина?
– Полина взмахивает чайной ложкой, абрикосовое варенье падает ей на жакет.
– Я девушка!
– Но откуда же ты тогда знаешь...
– Я не знаю, я совсем не знаю, но могу себе представить!
– Все лицо ее вплоть до рыжих завитушек изображает омерзение.
– Животные!
– Да за что же ты так ненавидишь мужчин?
– Я не мужчин, вовсе не мужчин, женщины еще гаже! Особенно беременные.
– Но почему?
– Да потому что все войны на свете из-за этих грязных баб, из-за того, что им нужно набивать нору все новыми и новыми тряпками. Они же все время беременеют!
Вторая капля варенья капает на жакет и медленно ползет вниз, оставляя за собой липкий коричневатый след. Эта медленно ползущая капля почему-то особенно раздражает меня, и я резко выкрикиваю:
– Ну знаешь, твое стремление к парадоксальности не знает никаких границ!
– А кто их определил, эти границы? Опять-таки женщины. Вот, например, крылатые муравьи после полового акта теряют свои крылья и больше никогда не летают.
– При чем здесь муравьи?! При чем здесь муравьи?! Мы говорим совсем о другом.
– Нет, мы говорим именно об этом!
– Глаза Полины торжествующе сверкают.
– Если твое предназначение - откладывать яйца, то крылья уже не нужны. Для того чтобы оставаться в границах, в рамках, в норме - в муравейнике! достаточно уметь ползать. А крылья - это совсем для другого.
– Да где же логика?
– Я с ненавистью смотрю на коричневую каплю, переползающую с серого жакета на красную юбку.
– То ты мужчин ненавидишь, то женщин. Дай тебе волю, так ты всех кастрируешь и стерилизуешь.
Я резко встаю из-за стола и ухожу на кухню.
Через минуту там появляется Полина. Она нервно теребит ворот жакета и сконфуженно улыбается.
– Я вовсе не хотела вас обидеть, - шепчет она.
– Я ведь вам стольким обязана. Мне бы совсем не хотелось, чтобы мы поссорились из-за какой-то ерунды.
– Это не ерунда, - дрожащим голосом отвечаю я.
– Ерунда! Не хватало еще, чтобы мы поссорились из-за каких-то дурацких абстракций!
– Ничего себе абстракции! Я ведь все-таки тоже - мужчина.
– Ну какой же вы мужчина? Вы же добрый.
Я роняю в раковину ложку, которую раздраженно вертел в руках, и начинаю смеяться. Полина вторит мне сперва робко, а потом все громче и громче.
Но чаще всего она бывала такой чуткой. Я улыбался - и лицо ее вспыхивало улыбкой. Я хмурился, и лицо ее покорно копировало мою мимику, и за это я прощал ей все. Ведь она была такая слабая и беззащитная!
– Пал Сергеич, ты где такое чучело откопал? В спецзаказе, что ль, выдали?
– В спецзаказе.
– Ну ладно, ладно, не злись!
– Соседка Татьяна с двумя раздувшимися авоськами в руках стояла, преграждая мне путь.
– Родственница, что ль?
– Родственница, родственница.
– Я попытался прошмыгнуть мимо, но все пространство от стенки до перил было плотно заполнено Татьяной и ее авоськами.
– А ежели родственница, так что ж на тебя не похожа? Ты мужчина интересный, а эта - прям глиста в обмороке.
– Татьяна Петровна, вы бы все-таки выбирали выражения!
– Так, значит, не родственница.
– Да вам какая разница?
– Как - какая? А что ж это, тут всякие подозрительные личности поселяться будут, а мне какая разница? Я ведь домовый комитет.
– Извините, Татьяна Петровна, боюсь на перерыв попасть.
– О, магазин - это дело святое! Особливо ежели пивка для рывка. Ладно, иди, а то еще и впрямь опоздаешь.
Вечером я застал Полину в слезах.
– Что? Что случилось?
– Эта женщина, - выхлипнула она.
– Какая еще женщина?
– Толстая. Она, наверно, беременная.