Чтение онлайн

— Все говорят, — ответила Ээви. — Все твердят мне, чтобы я и думать о тебе бросила, мол, хватит с меня и того, что ты станешь давать мне деньги на сына. Говорят — хозяин Кырбоя поехал в город с работником да с кучером, а как вернется, начнут готовиться к свадьбе, оглашение состоится.

— А я заявляю, что этот их хозяин Кырбоя женится на бобылке Ээви и поселится с ней в Катку, так что Ээви станет хозяйкой Катку, если только сама захочет, — в тон девушке ответил Виллу.

Ээви ничего на это не сказала, только придвинулась к Виллу и словно в благодарность за эти слова погладила его больную руку, погладила и наклонилась к ней, будто хотела ее поцеловать, но не поцеловала — Виллу почувствовал лишь, как на руку закапали слезы.

— Не плачь, — сказал он и, чтобы переменить разговор, спросил: — Мать-то как?

— Она долго не протянет, — ответила Ээви, утирая слезы.

— А старый Андрес по-прежнему грозится после смерти матери прогнать тебя из хибарки? — спросил Виллу.

— По-прежнему, — подтвердила Ээви. — Не дальше как сегодня грозился. Сказал, что не мне сдавал хибарку, а матери, что я поселилась здесь незаконно, без его согласия. Грозится снести хибарку, не то она еще завалится да придавит кого-нибудь, плати тогда пострадавшим.

— Так ведь мать еще не помирает, — утешил ее Виллу. — Старый человек, вот ей и неможется, вот и болит у нее все; разве ж это значит, что смерть близко.

— Нет, близко, теперь уже близко, — сказала Ээви. — Сдается мне, она и до копки картофеля не дотянет.

— Неужто Андрес тебя так сразу и выгонит? Что ему приспичило с этой хибаркой? — возмутился Виллу. — До сих пор никого не придавила, не придавит и тебя.

— Не в том дело, придавит или нет, а тяжело мне будет жить, когда матери не станет. Ведь тогда я от мальчика ни на шаг не смогу отойти, — пожаловалась Ээви.

— Здоров он? — спросил Виллу.

— Что ему делается, — ответила Ээви, — он ведь ничего не понимает. Уже полон рот зубов.

— Не грусти, вот подрастет, будет нам помощником, от меня-то не больно много проку. Я попробую с отцом потолковать, может, он разрешит тебе с мальчиком в Катку перебраться, когда твоей матери не станет; а до тех пор вам придется здесь жить, — заметил Виллу.

— Само собой, — согласилась Ээви.

Они немного помолчали, потом девушка спросила:

— А ты не расскажешь мне, как все это случилось?

— С рукой и с глазом, что ли? — спросил Виллу.

— Да. Почему вдруг взрыв произошел? Раньше такого не случалось, ведь ты уже давно там камни взрываешь, — продолжала Ээви. — Люди говорят, будто ты пьян был, будто ты отправился туда из-за кырбояской барышни, хотел пальнуть в ее честь, ради ее удовольствия.

— Я и сам не знаю, для чего я туда пошел, — ответил Виллу. — Взбрело вдруг в голову, вот я и позвал с собой всех, кто был на празднике. Не иначе оттого, что пьян был; оттого я, видно, и отплясывал так, что чуть не ввязался в драку с парнями. С тех пор как я из тюрьмы вышел, все передо мной нос задирают. Я бы показал им, сволочам, где раки зимуют, да только хозяйка Кырбоя помешала, — хозяйка, а потом Микк.

— Это хорошо, что они вмешались, — заметила Ээви, — а то, глядишь, ты опять убил бы кого-нибудь или самого тебя бы застрелили, ведь у парней и револьверы с собой были. Они говорят, что ежели пристрелить такого, как ты, даже недобрый сон не приснится, — еще вчера в усадьбе об этом разговор был. Конечно, это только для того говорится, чтобы я слышала и тебе передала. Ах, Виллу, чего только мне не приходится из-за тебя выслушивать! Мальчик еще маленький, он, бедняжка, ничего пока не понимает; но придет время, и для него настанут нелегкие дни.

— Потерпи еще немного, — успокоил ее Виллу. — Я готов хоть завтра поехать с тобой к пастору, да куда я тебя дену, коли отец не соглашается.

— Уедем куда-нибудь, лучше что угодно, чем такая жизнь! — воскликнула Ээви. — Не работа, не горе, а злые слова — вот что душу выматывает. Всяк над тобой издевается, всяк норовит облаять, даже сопливый мальчишка, и тот зубы скалит. Вот какая у меня жизнь. И потом эта хозяйка Кырбоя — вечно они меня ею дразнят, точно быка красной тряпкой.

В лесу совсем стемнело. Виллу и Ээви сидели на корнях под елью, лицом к крестьянским полям; поля эти казались отсюда бескрайней равниной, мирной и светлой, не ведающей тех забот и печалей, что гнетут сидящих под елью людей. Виллу левой рукой обнял Ээви за плечи, его правую, изувеченную руку Ээви держала в своих, тихонько лаская ее и поглаживая. Так сидели они в эту теплую, пасмурную августовскую ночь и, казалось, могли бы еще долго сидеть, глядя на крестьянские поля и словно ожидая от них утешения.

Виллу собирался с духом несколько дней, он несколько недель собирался с духом, чтобы поговорить с отцом о своей женитьбе на Ээви, но все не мог решиться, так как знал — с отцом будет трудно об этом говорить, особенно теперь. С отцом нелегко было говорить об этом и раньше, когда Виллу был еще здоров, — отец требовал, чтобы его невесткой стала хозяйская дочь или, на худой конец, кто угодно, только не бывшая батрачка кырбояского Рейна.

— Неужто мой сын подонок какой-нибудь, что должен жениться на кырбояской батрачке, — говорил Юри; правда, ни Виллу, ни другие, слышавшие это, не могли взять в толк, почему тот, кто женится на кырбояской батрачке, — распоследний подонок. Даже мать Виллу не могла этого понять, она считала, что, несмотря ни на что, Ээви будет ей хорошей дочерью, послушной и покорной, прилежной и работящей. Но каткуский Юри не привык считаться с чужим мнением, он всегда жил своим умом и намерен был жить так до конца своих дней. Когда его уже не будет, тогда, конечно, с его волей в Катку могут и не считаться, говаривал Юри, как бы намекая, что охотно продолжал бы разыгрывать роль хозяина Катку и после своей смерти.

Вот Виллу и ходил, выжидая удобной минутки, чтобы потолковать с отцом; но минутка эта не выдавалась, потому что отец был теперь сумрачнее и брюзгливее, чем когда бы то ни было, и не считался с Виллу, хотя тот и заслуживал это своей работой. Не помогало и то, что Виллу перестал сверлить камни на Кивимяэ и ни одного из них больше не взорвал. Он не заложил зарядов даже в те углубления, которые успел высверлить, и камни на Кивимяэ по сей день оставались там, где лежали в утро яанова дня. Виллу не проводил уже дни на Кивимяэ, не заглядывал туда даже по воскресеньям — теперь Виллу гулял по вересковой пустоши, ходил к кырбояскому озеру. Здесь он иногда сидел на самом берегу и от нечего делать проверял свое зрение, силясь разглядеть растущие на противоположном берегу издавна знакомые кусты и деревья. Но знакомых деревьев он обычно не находил, а вместо кустов видел лишь какие-то бесформенные темные пятна, не имевшие ни цвета, ни очертаний.

Из этого Виллу заключил, что если бы на том берегу озера появились пришедшие на водопой лоси или косули, если бы они появились там даже в свете ярких лучей вечернего солнца, то и тогда Виллу едва ли разглядел бы их, — он, быть может, различил бы лишь какие-то движущиеся темные пятна. Нет, не стоит и надеяться: он никогда уже не вскинет ружье к плечу, не возьмет быстроногого зверя на мушку, не нажмет уверенной рукой на спуск, чтобы сразить мелькающих между кустами и деревьями птиц.

Нет уже смысла бежать, как прежде, весенним утром в лес, чтобы поглядеть, как токуют тетерева, послушать, как поет глухарь. Вместо Виллу в лес будут ходить другие, те, у кого оба глаза целы или кто хоть одним глазом видит хорошо; они будут ходить и вдыхать удивительно свежий, бодрящий воздух, каким он бывает в лесу и на равнине в тот час, когда токует тетерев и поет глухарь.

Правда, под конец врач сказал, что со временем зрение у Виллу улучшится, но, видно, он сказал это просто так, для красного словца; надо же было ему чем-то утешить такого детину, думает Виллу. Но даже если предположить, что врач говорил серьезно, все равно глаз Виллу уже никогда не обретет былую зоркость, в этом он уверен; ведь другого такого глаза, каким был его левый, не сыскать. Разве Виллу ошибался когда-нибудь, целясь или прикидывая расстояние, разве глаз подводил Виллу, когда он ковал железо, тесал доски или распознавал следы животных и птиц?