Хозяин Вселенной
Шрифт:
И только тут до меня доходит смысл случившегося.
«Мы что, ушли в Отрыв?»
«Да ещё как ушли! — смеётся Радуга. — Однако поскольку ваши белковые оболочки вам ещё долго понадобятся, я призываю вас вернуться в них. Целостность вашего парного инь-янь полностью восстановлена, даже более того… Ну всё уже, одевайтесь!»
Мы с Ирочкой почему-то уверенно понимаем, что именно нужно делать — так человек не глядя надевает пальто. Миг, и мы уже шевелимся, встаём…
«Я смогла! — Радуга кружится над чашей родника, и мы ощущаем её восторг от свершившегося. — Сама! Я сделала то, что под силу только Хранителю Живущих! И вы смогли! Сами! Вы смогли стать Свободными!»
Транспортный кокон летит над планетой, навстречу рассвету. На нас надвигается новый трудный день, и горизонт перед нами стремительно наливается огнём.
«Пусть! Пусть будет трудным. И что нам теперь огонь?»
Чья это мысль, моя или жены? Да какая разница!
Мы возвращаемся домой, тесно обнявшись. Я вглядываюсь в глаза моей половины, глубокие, как сама Вселенная.
«Я люблю тебя».
«Я люблю тебя».
Двойная синхронная мысль. Радуга права — мы не просто восстановили повреждённую половинку единого существа, способного ненадолго разделяться надвое. Мы изменились. Вот, например, откуда я знаю, что Радуга улетела-перенеслась ближе к ядру нашей галактики, и что она там живёт со своей янь-половинкой? И что Свободные могут без проблем и всяких вспомогательных устройств телепортироваться в пределах галактики — как человеку пешком прогуляться — а вот для путешествия в другую галактику им нужна энергоподпитка от коллапсара в галактическом ядре? Вопросы, вопросы… Разберёмся.
«У людей на Земле есть такая легенда, о птице Феникс…»
«Такая легенда есть не только у людей. Подобные легенды есть и у нас, и у свиров, и даже у сэнсэев. Легенды просто так не возникают, Рома».
Я улыбаюсь. А что? Вполне возможно, меня теперь станут обзывать Фениксом…
«Не надо. Мне куда больше нравится Рома».
Ирочка обвивает меня руками, целует крепко-крепко, и я отвечаю ей. Как в первый раз. Всегда, как в первый раз.
— А мне так вот нравится твоя белковая оболочка, — внезапно говорю я по-русски. — Очень красивая, и эротично, ну, типа, как классное женское бельё…
Нет, никогда мне этого не понять, должно быть — вот откуда оно берётся?
Ирочка ещё обалдело смотрит на меня, но её тело уже сотрясает едва сдерживаемый смех. Миг — и мы взрываемся хохотом, валясь друг на друга. А как вы хотите? Такие нервные потрясения, нам непременно нужна разрядка.
— О-ой, не могу! — стонет Ирочка. — Ох… — она вытирает слёзы. — Между прочим, тут кто-то называл меня бесстыжей… Мне до этой Радуги далеко… Заставить детишек проделать это прямо на глазах, мне до такого не додуматься!
В этот момент первый солнечный луч обрушивается на нас, заливая ослепительным, ликующим утренним светом.
«Сколько всего мы пережили… Подумать только, сколько всего произошло с того момента, когда группа ни о чём не подозревающих аборигенов-рыболовов возвращалась домой, довольная своим уловом, а одна крылатая девушка ни с того ни с сего обронила перстенёк, всегда плотно и удобно сидевший на пальце…»
«Мне даже обидно немного, что никто из людей ничего про нас не узнает».
В её глазищах зажигаются такие знакомые огоньки-смешинки.
«Не всё так безнадёжно, Рома. Не узнают… А вот папа считает, что непременно должны узнать. Ибо мы с тобой живые легенды будущего».
Я хлопаю глазами. Вот я не понял…
«Чего ты не понял, муж мой? На Земле есть такие люди, писатели называются… Имеется один на примете. Всего-то нужно ему легонечко подсказать. Так, чтобы он и сам не заметил…»
«Писатель? — я хмыкаю. — Знаю я человечьих писателей. Он такого наворотит…»
Смешинки в любимых глазищах становятся гуще.
«Ну и наворотит местами, не без этого. Поскольку фантаст, сказочник… Что с того? Главное, чтобы написал про главное».
Эпилог. Надежда остаётся
— Повернись! Нагнись!
Я послушно исполняю команды. Бессмертный, Носящий имя разглядывает меня в упор, не стесняясь, ощупывает. А чего стесняться? Это же практически уже ЕГО тело. По крайней мере, он так считает.
— Готов ли ты к Слиянию? Встань ровно и отвечай! — Бессмертный явно развлекается. Разумеется, всем воспитуемым в воспиталищах неустанно вдалбливается мысль, якобы происходит слияние личности донора и хозяина. И многие в это даже верят.
— Почту за честь! — я вытягиваюсь по стойке «смирно».
— Хорошо. Эта честь будет оказана тебе завтра утром. Уведите!
Санитар несильно толкает меня в спину. Очень мягко, прямо скажем. За любое повреждение тела донора спрос весьма строгий.
— Иди, иди!
— А одежда? — спрашиваю я вполне натурально.
— Не положено! Завтра утром будет тебе одежда. — Санитар тоже не прочь пошутить и развлечься.
В комнате, залитой резким белым светом потолочных светильников, охранник отрывается от экрана, на котором идёт очередной фильм — какого-то воспитуемого-малолетку пытают электротоком.
— Когда?
— Завтра утром. Великий и Мудрый спешит…
— Великий и Мудрый?! Повелитель Вселенной?! — я совершенно натурально изображаю изумление, широко распахивая глаза. Отсутствие мимических мышц не позволяет мне изобразить его ещё достовернее.
— Теперь ты понял, ничтожный, какой чести удостоен? — Санитар открывает дверь камеры Счастливчиков. — Цени! Давай-ка сюда руки…
Санитары связывают мне руки за спиной мягкой лентой. Разумеется, честь этому ничтожному оказана необычайная, но мало ли… Отгрызёт собственные пальцы, и пойдёшь вместе с придурком в плазмотрон…
— Всё, отдыхай до утра!
Тяжёлая дверь, обитая светлым мягким пластиком, закрывается, лязгают наружные засовы. Я оглядываюсь. Мягкие стены, мягкий пол… вполне можно выспаться до утра. А то здорово загнали меня в последние несколько дней. Сколько имён учить, сколько мелких фактов… как голова не лопнула от натуги. Даже гипнообучение не всесильно. Но иначе нельзя.
«Я на месте».
«Принято. Отдыхай».
И всё. И весь сеанс связи. Никаких имён, никаких номеров. Вообще-то ни разу ещё наши тайные переговоры не были подслушаны спецслужбами Оплота, но сейчас рисковать ни в коем случае нельзя. Ни малейшего риска.
Спать со связанными сзади руками не особо удобно, но я с наслаждением вытягиваюсь на полу. Надо отдохнуть, в самом деле. Потому как завтра у меня будет чрезвычайно трудный день.