Чтение онлайн

Кикиморы, тощие чешуйчатые твари с бледными глазами и цепкой хваткой, расплодились в Канальцах за последнюю сотню лет, когда море окончательно отступило и даже оставшиеся за ним солончаки обратились в горячую пыль. Кикиморы вили гнезда в самых глубоких стоках городской канализации, куда не добирались ни любители запретных развлечений, ни Сопротивление. Вили гнезда и выращивали пискливое потомство. Потомство ело жирных мясных мух и дохлых крыс, а родители пожирали все подряд, неплохо заменяя не предусмотренных городским бюджетом мусорщиков.

Когда-то, до прихода Господ, Гнилые Канальцы и вправду были настоящими каналами и от недалекого побережья их отделяла череда шлюзов и дамб. В короткий судоходный период по каналам возили грузы на приземистых баржах, а зимой здесь устраивали катки. Все от мала до велика, владельцы коньков серебряных, и стальных, и грубых, деревянных, выходили на лед и носились от Ледяных садов до Центральной площади. Все, барчуки и беднота. Скользкий лед не признавал неравенства. Равенство сохранилось в Гнилых Канальцах и сейчас. Если рассуждать о социальной справедливости, то, пожалуй, лишь Ржавый рынок и окраины Собачьего пустыря – вотчина Ящериц – могли похвастаться такой лихой вольницей. У каждого рожденного здесь был шанс издохнуть, уткнувшись в последний раз лицом в знакомую грязь.

Так вот, о кикиморе. Как рассказывал Папаша Поль, прихлебывая из бутылки с щербатым горлышком, кикимора неслась по бережку. В лапах уродина тащила какой-то сверток. Папаша Поль, лучшие деньки которого давно миновали, промышлял сбором мусора на дне Стрельного канала. Весной, после долгих и заунывных дождей, канал с грехом пополам наполнялся водой – по нему даже сплавлялись на плотах и плоскодонках. К лету вода исчезала, и в буром вонючем иле можно было обнаружить массу интересных вещей – не считая звериных и человечьих трупов. Папаша Поль как раз брел по грязи, позыркивая направо и налево, ворочая костылем и щупая дно пальцами босых ног, когда сверху показалась кикимора. С кикиморами обитатели Канальцев редко связывались – больно уж у тварей острые когти и зубищи – однако сверток привлек внимание Поля. Кикиморы, как вороны, падки на все блестящее, и порой в их подземных гнездах можно найти весьма забавные предметы. Кольца. Браслеты. Черепа с золотыми зубами. И прочее полезное барахлишко. Папаша Поль, завидев сверток, свистнул в два пальца, завопил и швырнул в уродину костылем. Не попал, однако кикимора, заругавшись на свой кикиморский лад, бросила сверток и юркнула в ближайший сток. Папаша Поль радостно заковылял к трофею. Трофей лежал, медленно погружаясь в грязь, жалобно поквакивал и сучил в воздухе голыми ножками. Некоторое время Папаша Поль размышлял, не предоставить ли младенца его судьбе, но все же человеколюбие победило. Так Лягушонку повезло в первый раз.

Во второй раз ему повезло, когда Папаша Поль швырнул младенца в Саргасову лужу. Так уж повелось, что все родившиеся в Гнилых Канальцах проходили через этот нехитрый обряд. Если дитя поплывет, значит, станет честным Головастиком, а впоследствии и равноправным членом Лягушачьей братии. Если нет… что ж, не судьба. Саргасова лужа была единственным водоемом в Городе, не пересыхавшим даже в разгар самого жаркого лета. Говорили, что ее подпитывают воды подземного Мертвого озера, которого не видел никто, но о котором все слышали. Как бы там ни было, Папаша Поль вышел на топкий бережок и под одобрительный хмык тогдашнего Водяного уронил мальчонку в воду. Мальчонка погрузился с головой. Мусорщик успел уже порадоваться, что одной бедой в его жизни стало меньше, когда по поверхности пошла рябь. Младенец плыл, плыл под водой, ловко загребая несильными ручками и помогая себе ногами, и через пару минут из Лужи показалась его круглая головенка. Папаша Поль вздохнул, вынул младенца из грязи и протянул Водяному. Главарь Лягушек шлепнул мальчонку по заднице, отчего тот заорал во всю глотку. Водяной, прислушавшись к басовитому вою, одобрительно буркнул: «Добрый будет Головастик», – и сунул дитя в руки приемному папаше. Так Лягушонок родился во второй, хотя и не в последний, раз.

Дальше все пошло, как оно и идет всегда. Для начала Папаша Поль завернул младенца в тряпье и вручил Мамаше Синявке. Мамаша Синявка просиживала дни на бережку Стрельного канала, дергая за ноги прохожих и выклянчивая подаяние. Порой, когда Головастик начинал пищать особенно громко и голодно, Мамаша Синявка пихала в рот проглоту тряпицу с разжеванным кислым хлебом.

В три года Головастик научился стоять на стреме, в пять карабкался вверх по сточным и вниз по каминным трубам и необычайно ловко открывал форточки, в шесть таскал кошельки у ловящих ворон лохов. Так делают все, так уж оно повелось, таков узор жилок на ладонях Воровки-Судьбы. Одни ходят в шестерках, другие сколачивают банды, а всех под конец ждет топкая грязь.

В шесть лет Головастик, уже нареченный мирским именем Оскар, мало отличался от остальных пацанов Гнилых Канальцев. Выгоревшие светлые волосы, облупившийся курносый нос, подбородок чуть твердоват для такого малыша – ну да жизнь не спросит, шесть тебе или шестьдесят. Серые упрямые глаза Оскара с удовольствием щурились на солнце и на зеленых скользких лягушек, которых он с пацанами ловил по весне в глубоком – чуть ли не по пояс – иле, а затем пек на углях. Лягушата никогда не стеснялись закусывать своими тезками. Серые упрямые глаза Оскара щурились внимательно и остро, когда приходилось перебегать улицы и переулки рядом со Ржавым рынком – обителью враждебных Крыс.

С Крыс, рыжеволосой девки и вязальной спицы и началась третья жизнь Оскара, но случилось это нескоро, только через семь лет. А пока шестилетний Оскар гордо принес Водяному пятьдесят серебряных долларов – пусть ему в рожу плюнут, если хоть одна монетка добыта честным путем – и из Головастика стал самым настоящим Лягушонком.

– Я тебе говорю – Крысы его давно пометили. Надо брать сейчас, пока Пет не расчухался.

Лягушонок Оскар почесал за ухом и дрыгнул ногами. Они с Водомеркой сидели на мостках. Рядом валялись забытые удочки, а с воды тянуло гнилью и тиной.

Некоторые считают, что рыба в Гнилых Канальцах давно перевелась. Некоторые не так уж далеки от истины, однако в Саргасовой луже все еще попадались окуньки и слепые красноперки. Матушка Синявка запрещала маленькому Оскару рыбачить на Саргасовой. Тетка была свято уверена, что окуньки – не просто окуньки, а души невинно загубленных младенцев. Оскар сначала тоже верил, но голод не тетка. Младенец он там или просто рыба, а зажаренный на палочке окунек лучше, чем вообще ничего.

– Аптекарь? – задумчиво протянул Оскар. – И чё мы там возьмем? Склянки с микстурой, шоб продристаться?

– Дурак! Если Пет на него глаз положил, значит, будет хабар. Может, он там золото из дерьма гонит. Говорю же – непростой старикан.

Оскар почесал в затылке и уставился на ряд лачуг, окружавших Саргасову лужу. Кривые, косые, навалившиеся друг на друга, как пьяницы после гулянки, упирающиеся в дно гнилыми костылями столбов-подпорок, а порой и просто едва выступающие из воды кучи досок вроде бобровых хаток. Не то чтобы Оскар видел когда-то бобровые хатки.

– Есть маза, – продолжал убеждать Водомерка, длинный, голенастый юнец года на два старше Оскара. – Прикинься больным, малахольным каким. «Дедушка, дедушка, мне бы хлебца корочку. Оголодал совсем, оборвался. А работы никакой нет? А я по хозяйству спорый, я все могу».

Голос Водомерки звучал одновременно фальшиво и жалобно. Оскар хмыкнул:

– А чего ты сам не пойдешь?

Водомерка осклабился:

– Да ты на рожу мою посмотри. Кто меня возьмет? А у тебя ничего, фасад правильный.

Оскар почесал в затылке. Еще раз почесал. Поплавок на его удочке дернулся и ушел под воду.

– Тащи! – истово завопил Водомерка. – Здоровый, сука, окунь!

Оскар подсек и вытащил окуня.

У старика на хозяйстве и так уже значились оборванный студентик и девка – это Водомерка определил, пока пас аптекарскую хату. Девчонка-то все и решила. Когда Лягушонок, зеленее травы (утром нарочно съел рвотного камня), подполз к порогу аптеки, дверь открыла пацаночка года на три постарше Оскара. Рыжая, как грех, с кошачьими глазами и очень спелой фигуркой.

– Тебе чего, мальчик?

«Я бы сказал, чего мне», – подумал Лягушонок, который к своим тринадцати имел уже постоянную маруху, верткую и скорую на смех Наперстянку.

– Хлебца бы мне, – пропищал Оскар, насилуя ломающийся басок.

– Ой, ты голодный? Я сейчас.

Рыжая махнула подолом платья, как лиска хвостом, и умчалась в глубь дома. Пока она ходила, Оскар деловито перебрался через порог и начал приглядываться. Аптека как аптека. Прилавок, на нем машинка для содовой, по стенам полки с колбами и бутылками. Чего тут Пет углядел? Замок на двери простой совсем. Любой скокарь возьмет, изнутри помогать не требуется.