Хозяйка северных морей
Шрифт:
Главный «изверг Империи» откровенно страдал от мучившего его похмелья. Сушняк был конкретный, голова гудела как медный колокол и во рту было сухо как в пустыне летом.
Да и воняло изо рта Фёдора Юрьевича, таким ядрёным перегаром, что все тараканы за печкой, зажав носы, забились по щелям и не высовывались. Пережидали аспиды газовую атаку.
Большими, чуть навыкате глазами князь-кесарь смотрел не на стоявшего перед ним офицера, а на кувшин с огуречным рассолом, поставленный Марфой прямо перед ним.
Тело у князя Ромодановского было коротким, необъятной толщины. Голова крупная, похожая на тыкву, глаза маленькие, чуть навыкате, как у жабы, и смотрели они на входивших в его кабинет людей с нехорошим прищуром, пытливо, с подозрением. От такого взгляда не укроешься – всё нутро, насквозь видит «антихрист».
Протянув руку, князь-кесарь,решил начать разговор всё же с глечека. Сграбастал своими короткими толстыми пальцами, унизанными дорогущими перстнями кувшин с холодным огуречным рассолом, пригубил и не остановился, пока не выпил всё содержимое, утешив свою ненасытную утробу.
И только после этого, глянул на вошедшего в кабинет поручика. Взирал своим фирменным взглядом, из-под густых ресниц.
Зырк этот мало кто выдерживал, – ломались многие, на колени падали, а иные так и за сердце хватались.
Офицер спокойно смотрел прямо перед собой и на его лице, не отразилось никаких эмоций. Страха не было точно.
« А чего бояться? Меня царь послал, пусть меня и боятся!»
«Ишь ты, храбрец какой выискался, ничего сейчас я тебе рога-то пообломаю» – подумал Ромодановский, но виду не подал, наоборот, улыбнулся и приятельским голосом предложил:
—Брагу пить будешь?
– По повелению Петра Алексеевича я, – чётко ответствовал поручик.
– Вижу. Не слепой. Давай сюда твою бумагу.
Ромодановский неспешно вскрыл пакет и углубился в чтение.
—Хм, – усмехнулся, прочтя депешу, и неожиданно для гвардейца заговорил по-шведски:
—Желаешь послужить на благо Отечества юноша, или государю нашему Петру Алексеевичу?
Вот зараза, подловить хочет «аспид" – невольно подумал Андрей, но даже и бровью не повёл. Ответ был готов:
—Желаю послужить на благо Отечества нашего, Петру Алексеевичу вручённое – спокойно почти без эмоций ответил Ушаков. Подумав, повторил то же самое по-шведски, а затем по-французски и по-голландски, – так на всякий случай ,но уже не так гладко.
В том, что это была заготовленная провокация, Андрей даже и не сомневался.
Выкрутился шельмец. Ну что же : молод, но не дурак и не лизоблюд, по глазам видно, ну погоди у меня" – усмехнувшись, Ромодановский поднялся из- за стола и прошествовав к двери, обернулся, уже открыв её почти наполовину:
—Ну, пойдём голубь сизый, посмотрим на тебя в деле. Пощупает тебя, щипчиками горячими, да угольками из печки попотчуем.
Глаза князя не моргая смотрели в лицо Ушакова. Ромодановскому этот офицеришка становился интересен, и ему хотелось проследить его реакцию – при таких вот словах не то что смерды, бояре и те бледнели, а глаза их начинали бегать, выдавая страх и ужас, заполнявшие душу человека.
А вот на лице Ушакова ровным счётом ничего и не отразилось хотя внутри – а вот что было у него внутри, князю лучше было бы и не знать.
Пауза затягивалась. Напугать, прибывшего не получилось. Ромодановский на такое вот, не рассчитывал, вернее будет сказать, что предполагал совсем другую реакцию преображенца.
«Почтения к старшим нет! Да! Вот они птенцы гнезда Петрова!»
—Пошли за мной юноша, – недовольно произнёс Ромодановский и зашагал к лестнице, которая вела в подземелье.
В подвале Преображенского приказа помещался застенок – тюрьма. Здесь же была пыточная, во всей своей неприглядности.
В правом углу комнаты стояло два массивных стола с поперечными бороздками для слива крови. На одном из которых, здоровые амбалы, в кожаных фартуках, на обнажённый торс как раз раскладывали на столешнице несчастного разбойничка.
Худой как скелет, совершенно голый человек с животным ужасом, смотрел на происходящее и слабо сопротивлялся.
На стенках пыточной висели клещи, крюки, молотки, различные клинья и другие инструменты противные натуре человеческой , самой причудливой формы. Там же болтались плети и нагайки. Под столами стояло несколько вёдер с водой.
В тёмном углу комнаты – возле стены, разместилось большое, причудливое устройство: необычное ложе с валиками утыканными шипами, такие же иглы располагались на плоской поверхности. На цилиндрические барабаны были намотаны цепи со ржавыми кандалами на конце.
Жар от кузнечного горна, наполнял пыточный подвал теплом. Несколько факелов освещали пространство комнаты, делая её удивительно похожей на преисподнюю, а катов на чертей.
В каземате было невыносимо душно, воняло плесенью, мочой, жжёным мясом. Боль и страдания человеческие тоже имеют свой запах.
На каменном полу среди смрада и грязи сидели страдальцы, под бдительной охраной двух стрельцов – смирно дожидались своей участи. От всего происходящего они были в шоке, тихо скулили, причитая о невиновности.
А за окном была зима и свобода. Снег щедро сыпал наземь и снежинки попадали через узенькое, зарешеченное оконце прямо в смрадную темницу, стимулируя страдальцев к признанию.
А там, как карта ляжет – кто на плаху, кто в рудники на каторгу с вырванными ноздрями и клеймом на лбу, а кто и домой к жене или полюбовнице, под сиську.
Палачи – здоровые, под два метра мужики с добрыми улыбками голодных людоедов, не спеша, выполняли свою нелёгкую работу. А и то сказать: сквозняки, вонь, света белого не видишь. Тут и двужильный, загнётся через месяц, а вот они годами здесь маются, и ничего, привыкли.
Ремесло своё палачи передавали по наследству, а вот языка можно было лишиться в любом возрасте.
Немые среди катов тоже были не редкость, а лучше если и глухие сразу – совсем замечательно. Такие кадры жили подолгу. Пока умом не трогались.
Работёнка в застенках паскудная, но зато сыт будешь.
Хороший палач продукт ценный, особенно если он глух и нем, – тогда и убивать его нет необходимости. Такие живут на свете долго.
А вот затем, чтобы труженики кнута грамоту не разумели, следил особый человек, а те, кто разумел, здесь вообще не появлялись.