Чтение онлайн

Поначалу я пыталась отвечать. А когда поняла, что это бесполезно и что поток чудесных разговоров не остановить, стала молчать слушать до тех пор, пока они сами собой не иссякли.

Единственный, кто ни в какую не желал затыкаться, — это Ха-Арус.

Вечером после того как Минди оставила бульон на столе, эта демоническая сволочь просочилась сквозь стену и удобненько устроилась в кресле, чтобы в очередной раз поизмываться надо мной. В качестве орудий пыток он выбрал философские рассуждения, от которых захотелось или заткнуть уши, или швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым.

— Любовь, — протянул он, закинув ногу на подлокотник и вертя в пальцах мой нераспечатанный флакон духов, — это такая забавная штука. Люди называют любовью что угодно: похоть, жалость, привычку, страх одиночества, желание обладать. А потом страдают, когда выясняется, что настоящее чувство требует чуть большего, чем просто бабочки в животе и учащённое сердцебиение.

Я молчала, наблюдая, как маленький паучок перебирает лапками по паутинке.

— Вы знаете, в чём ваша проблема, моя дорогая? — продолжал он, не дожидаясь ответа. — Вы слишком много думаете. Вы пытаетесь понять, почему он выбрал другую, а не вас. Вы так самозабвенно себя бичуете этим вопросом в надежде, что он обязательно оценить вашу жертвенность и примчится, чтобы спасти вас. Этакий герой любовного романа, который всегда на коне. Но какими бы сладостными ни были ваши страдания, это не изменит реальности.

— Какой? — выдавила я из себя не оборачиваясь.

— Того, что он женится на другой, — весело ответил Ха-Арус. — А вы просто лежите на полу и пускаете слюни на ковёр вот уже вторую неделю подряд.

Я сжала кулаки под одеялом.

Ха-Арус бил словами, как не жаловал. И это раздражало, злило, и я не знала почему. Хотя положа руку на сердце, я всё же нашла в себе смелость признать: меня больше всего злило то, что он прав.

Рэйвен не придёт. Он не бросит свою невесту, не станет меня спасать. Он дракон. А драконы в первую очередь поступают так, как им велит их собственный свод законов, в котором их растили. Их правила превыше всего. И сказки о вечной любви сквозь миры и жизни — для них лишь сказки, не имеющие ничего общего с реальностью.

— Вас не столько задевает, что он женится на другой, — между тем продолжал Ха-Арус, — сколько то, что вы осмелились пойти наперекор традициям и законам, а он — нет. Вы почему-то уверены, что ван Кастер обязан соответствовать вашему внутреннему представлению о нём. А когда вы поняли, что это не так, то по какой-то неведомой причине решили наказать себя. И вот у меня вопрос: почему за действия другого вы решили наказать себя?

Хороший вопрос. Правильный. Насколько правильный, что невольно возникло ощущение, будто этот подлец ткнул острой иглой в гноящуюся рану и с садистическим удовольствием ковырял в ней.

— Уйди, — тихо прошептала я. — Просто уйди. Я не хочу больше говорить.

Вздохнув, Ха-Арус поднялся с кресла и присел на корточки рядом со мной. Холодная ладонь легла мне на лоб. От неожиданности я вздрогнула, но не отстранилась.

— Знаете, что самое страшное в меланхолии? — тихо произнёс он, и в его голосе не было обычной издёвки. — Не боль и даже не пустота, которая будто поглощает изнутри. А то, что ты перестаёшь верить, что когда-нибудь снова сможешь что-то чувствовать. Тебе кажется, что вот так и будешь существовать — ни живой, ни мёртвой, — до конца своих дней.

Я закрыла глаза. Из-под ресниц предательски выкатилась слеза и поползла по виску.

— Но это неправда, — продолжал он. — Это всего лишь ловушка, в которую попадает измученный разум. Вы устали, Эвелин. Устали бороться, устали принимать решения, устали быть сильной. И это нормально. Иногда душе тоже нужен отдых.

— Я не знаю, что со мной. Я не знаю чего хочу. Не знаю, что чувствую. Вообще ничего не знаю.

— Тогда не знайте. Дайте себе право не знать. Не всё в этом мире требует немедленных ответов.

Он убрал ладонь. Холод отступил, оставив после себя странное, почти успокаивающее ощущение.

— А пока, — в голосе Ха-Аруса снова проскользнули привычные насмешливые нотки, — съешьте этот несчастный бульон, пока он не превратился в студень. Брюзга каждый вечер рыдает на кухне, глядя на нетронутые тарелки. Вы же не хотите довести домового до нервного срыва?

— Манипулятор, — прошелестела я и втянула носом пыльный воздух.

— Разумеется, — согласился он. — Но я о многом не прошу. Просто бульон. А там можете снова ложиться на пол и пускать слюни на ковёр. Уж этого вам никто не запретит.

Тарелка бульона в тот вечер стала настоящей победой над собой. Одной из тех, что не отмечают фанфарами и салютами, а просто тихо кладут на весы собственной души, надеясь, что чаша с надписью «жизнь» когда-нибудь всё же перевесит.

Даже несмотря на то, что бульон по вкусу был похож на вату с привкусом базилика и кинзы, напоминающей средства для мытья посуды, я всё же заставила себя проглотить половину тарелки. Каждая ложка давалась с усилием, словно я поднимала не жидкость, а расплавленный свинец.

Когда на следующее утро я открыла глаза, на столе уже стояла тарелка с протёртой кашей. От неё поднимался дрожащий белёсый пар. Сама же каша отливала нежным сиреневатым оттенком, — обрадованный тем, что я начала есть, Брюзга от души влил в неё малинового варенья.

Честно говоря, я не особо горела желанием снова подниматься с пола и тащиться к столу. Само намерение встать казалось непосильным трудом, сравнимым разве что с восхождением на гору в домашних тапках. И если бы не появление Ха-Аруса, который, видимо, почувствовал моё, я бы вряд ли сдвинулась с места.

— Я знаю, миледи, что вы не спите. — Его ледяные пальцы обвились вокруг моей щиколотки. Не обращая внимания на моё возмущённое шипение, полупризрачный мерзавец потянул меня по ковру к столу, будто мешок с картошкой. — Так что вставайте и ешьте. Иначе, клянусь, я насильно запихаю в вас эту чёртову кашу.

— Ты говоришь, как Минди, — проворчала я, поняв, что назойливое создание не отцепится.

Сопротивляться было бесполезно. С тем же успехом можно было спорить с морским приливом или просить вьюгу не быть такой порывистой и морозной.

На миг Ха-Арус замер, словно задумавшись над сравнением, а затем безразлично пожал плечами.

— Я значительно хуже нашей милой горничной, — заметил он с философским спокойствием. — Она потратила половину утра, чтобы уговорить вас проглотить одну-единственную ложку. Я же справлюсь гораздо быстрее. Но, боюсь, вам вряд ли понравится моё обращение.

И не поспоришь! Воспоминания о том, как он сращивал мои кости и мышцы, отозвались неприятной дрожью в теле. Представлять, как Ха-Арус станет запихивать в меня кашу с тем же хладнокровным профессионализмом, с каким чинил мой позвоночник, мне даже не хотелось.