Храброе сердце Ирены Сендлер
Шрифт:
Было уже очень поздно, но она не могла заснуть. В конце концов ей удалось задремать, но уже через несколько мгновений она услышала звонок будильника. В предрассветной темноте она вылезла из постели и поковыляла вниз завтракать…
Все три часа пути до Канзас-Сити Меган пыталась выбросить из головы увиденные кадры и думать о Кенни, о том, как в выходные будет «собирать камни»… но воображение вновь и вновь рисовало камешки на могиле Шиндлера и спасенных им людей… И еще: пролом в стене Варшавского гетто…
Добравшись до регионального Центра изучения истории Холокоста в Канзас-Сити, девочки уселись за компьютеры. Меган вышла на сайт, посвященный людям, спасавшим евреев… Она читала о спасенных, а из головы не шли мысли о тысячах, миллионах жертв Холокоста, чьи истории никогда уже не будут рассказаны… А если б она оказалась одной из них? Что, если б это случилось с ней и ее родными, думала она и плакала…
Она вздрогнула, почувствовав, что кто-то легонько коснулся ее плеча. Это был Мистер К.
– С тобой все нормально?
Она откинулась на спинку и промокнула глаза давно уже мокрым носовым платочком.
– Все хорошо… правда… – она сделала глубокий вдох, чувствуя, как у нее перехватывает в горле. – Меня легко довести до слез, такая уж я уродилась. А все эти рассказы такие страшные… такие печальные.
– Это были страшные и печальные времена, – сказал он. – Изучая их, чувствуешь себя так, будто погружаешься в выгребную яму. Но ведь были такие люди, как Оскар Шиндлер и Ирена Сендлер, люди, какими все мы хотели бы быть, обычные люди, менявшие мир к лучшему. То же самое под силу и вам. Героизм – это все, что можешь сделать для исправления и совершенствования мира.
Меган перешла на следующую страничку.
– Вот еще одна спасенная… Эльжбета Фицовска, – она с трудом выговорила имя, которое в самом скором времени будет знать не хуже своего собственного, и продолжила читать сдавленным от переживаний голосом. – Полугодовалым ребенком ее тайком вывезли из Варшавского гетто в ящике с плотницким инструментом. А все ее родные потом погибли в Треблинке [18] .
Меган прокрутила текст дальше и вдруг задохнулась от волнения.
18
Треблинка (Treblinka – польск.) – концентрационные лагеря в Польше, организованные нацистами в первую очередь для уничтожения евреев Варшавского гетто. Включали в себя «трудовой лагерь» Треблинка-1 и лагерь смерти Треблинка-2, который действовал с 22 июля 1942 г. (начало ликвидации евреев Варшавского гетто) по 2 августа 1943 г., когда произошло восстание узников. Спустя два месяца лагерь был закрыт. За год с небольшим в Треблинке было уничтожено более 800 тысяч человек, в подавляющем большинстве евреев. Среди убитых было 2 тысячи цыган.
– О Господи. Это она! Лиз! Сабрина! – Она отпрянула от экрана, вытаращив блестящие от слез глаза. – Это она! Это Ирена. Этого ребенка… Эльжбету… спасла Ирена Сендлер.
Меган яростно потерла глаза.
Лиз с Сабриной встали за спиной Меган и принялись читать рассказ Эльжбеты о ее чудесном спасении.
– Знаете что, – сказала Сабрина, – я вот тут подумала. История Ирены отличается от всех остальных тем, как она старалась оставить спасенным детям их имена. Ну, то есть как она закапывала их имена в бутылках под яблоней, чтобы они когда-нибудь смогли узнать, что они евреи, и выяснить, как их звали по-настоящему. Это же очень важно. Это обязательно должно быть в нашей пьесе.
– Точно! – Меган посмотрела на Лиз и Сабрину. – Имена. Она спасала жизнь именам целых семей. Самое страшное – это потерять свое имя. Тогда умирает твой род. Тебя перестают помнить. Получается, что ты вроде вообще никогда не существовал на свете [19] .
Сабрина придвинула свой стул поближе к креслу Меган:
– Из этого может получиться название для нашей пьесы… Имена в бутылке.
Лиз опустилась коленями на покрывающий пол ковер:
19
Израильский Мемориал Яд Вашем (Yad Vashem – ивр., «Память и имя») собирает имена погибших в Катастрофе евреев. Девиз этой работы – строка из стихотворения израильской поэтессы Зельды Мишковской (1914–1984) «У каждого человека есть имя».
– А как насчет Жизнь в бутылке?
– Нет, это вроде как про алкоголиков получается, – сказала Сабрина.
– Имена под деревом?
– Закопанные имена?
– Жизнь в банке?
– Точно! – Сабрина резко откинулась на спинку стула.
– Тссс! – цыкнула на них сидящая в другом конце комнаты седовласая женщина.
– Жизнь в банке? – Меган кивнула и повторила еще раз. – Жизнь в банке. Да, это здорово.
Они склонились друг к другу, чуть не касаясь лбами, и Сабрина прошептала:
– Я даже представить себе не могу, каково это было родителям – отказаться от своих детей.
Меган стало очень неудобно за Сабрину, которая, наверно, просто ничего не знала о жизни Лиз.
– Это всегда очень нелегко, – сказала она, надеясь, что это справедливо и в отношении матери Лиз тоже.
– Я вот часто думаю про свою сестру Сару, – сказала Сабрина. – Мы удочерили ее еще совсем маленькой. Ее матери было всего четырнадцать… и она была из семьи бедняков. Так вот родные выгнали ее из дома и запретили возвращаться, пока она не избавится от Сары. Сара часто меня спрашивает, любила ли ее та, настоящая мама. А я всегда говорю, что она просто не имела возможности о ней позаботиться, но любила ее так сильно, что решила отдать другим людям. На самом же деле я просто не знаю.
Девочки еще несколько раз ездили в библиотеки. Они побывали в Историческом обществе штата Канзас, в Канзасском Центре исторического наследия, в Эйзенхауэровском Центре, Региональном Центре изучения истории Холокоста. В результате упорных поисков удалось найти всего один сайт, на котором упоминалось о том, что в 1965 году израильский мемориал «Яд Вашем» присвоил Ирене Сендлер звание «Праведник народов мира» и что в 1983 году там же, в Израиле, в ее честь было посажено дерево. Они перерыли десятки книг, статей и микрофильмов, включая материалы государственного расследования преступлений, совершенных во время Холокоста, и медицинские трактаты о тифе и тифоидной лихорадке. Они говорили по телефону с живущими в районе Канзас-Сити ветеранами Второй мировой и выжившими жертвами Холокоста, смотрели документальные фильмы и писали письма людям, имена которых упоминались в публикациях об Ирене Сендлер. Одни просто слышали о ее подвиге, другие сами были спасены ее подпольной организацией, но никто из них не знал ее дальнейшей судьбы.
В Интернете девочки обнаружили упоминания о том, что Ирена была главой Детского отдела подпольной организации Жегота, но никаких подробностей не нашли. Более того, ни подвиг Ирены,
ни деятельность Жеготы не были не только отмечены, но и даже признаны коммунистическим правительством послевоенной Польши [20] .
Ничего не дал и поиск в сетевой базе данных свидетельств о смерти. Они обратились в Еврейский Фонд Праведников с просьбой дать хоть какую-нибудь контактную информацию Ирены Сендлер. И через несколько дней с волнением читали коротенькое сообщение:
20
В книге польско-еврейского историка Бернарда (Бена) Марка (1908–1966) «Борьба и гибель Варшавского гетто» («Walka I zaglada Warszawskiego getta», Warszawa, 1959 – польск.), с огромными усилиями и цензурными ограничениями напечатанной в коммунистической Польше, скупо упоминается Жегота, а имени Ирены Сендлер нет вовсе.
Сын Ирены Сендлер Адам Згржембский проживает в Варшаве. Мы уверены, что, узнав о вашем проекте, он будет рад ответить на ваши вопросы. Вот его адрес…
Они немедленно написали ему, надеясь, что ему удастся найти переводчика. Исследования тем временем продолжались, и пьеса уже начала обретать форму. Меган считала, что действие в ней должно начинаться с момента немецкого вторжения в Польшу. Лиз же хотела начать со сцены, где мать отдает Ирене своего ребенка. Меган думала, что в спектакле должно быть как можно больше информации о гетто, голоде, болезнях, нехватке продуктов, жестокостях фашистов, Жеготе и о том, что соратники по подполью звали Ирену Иолантой. Сценарий расплывался и вилял из стороны в сторону. Во время одного из особенно бурных обсуждений Сабрине даже пришлось напомнить им тему – «Поворотные точки истории» – и длительность спектакля – «десять минут».