Чтение онлайн

– Страдания всегда были и будут, милая моя девочка, – сказала ей Дебра. – Мы молимся не для того, чтобы наладить свою жизнь или получить то, чего хочется. Так делают дети, потому что считают молитву каким-то волшебством. Входя в церковь, мы прежде всего видим распятого на кресте человека. Этот человек умер, чтобы нас спасти… не дать нам все, чего нам пожелается, а спасти наши души. Вот это нам понять труднее всего. Суть вовсе не в том, ответит Он или не ответит на наши молитвы, а в том, чтобы мы старались быть такими же, как Он, независимо от происходящего на этой планете. «Да будет воля Твоя, Господи». А печаль и боль в мире будут всегда.

Меган уже много раз слышала эти слова и всегда просто принимала их как высшую мудрость и истину, но теперь эти же самые слова всколыхнули что-то в самой глубине ее существа и обратились неутолимой сердечной болью.

Дебра подала ужин, и Марк кивком показал, что можно начинать молитву.

На следующий вечер по телевизору показали ролик сети Американских центров лечения онкологических заболеваний, где «в основу методики лечения положен комплекс самых современных достижений традиционной, комплементарной и духовной медицины». Меган переглянулась с матерью и отцом… все они в этот момент почувствовали, что Господь показывает им, куда обратиться…

Фраза «Да будет воля Твоя, Господи» накрепко засела в сознании Меган, и она не раз мысленно повторяла ее. Со временем она начала чувствовать, что покой к ней приходит вместе со смирением. Ее пастор часто говорил, что «когда Бог входит в жизнь человека, во мраке появляется луч света, и после этого ничто уже не будет таким, каким было прежде». Именно это и говорил об Ирене во время экскурсии по гетто профессор Леоцяк – она была лучом духовного света в окружающем ее мраке. Таким же рассекающим темноту лучом света Ирена была и для Меган. Мир был полон и боли, и божественных чудес…

Рак у Дебры Стюарт снова ушел в ремиссию, и это позволило Меган с Тревисом отправиться летом 2005 года в Варшаву – на 95-летие Ирены. На этот раз, если не считать Лиз и Джессики Шелтон, в Польшу полетели недавно введенные в труппу Миган Истер и Мелисса Квири.

…Конференц-зал, расположенный на третьем этаже обычно тихого и спокойного Францисканского приюта, был залит светом флуоресцентных ламп, полон репортерами и гостями. Ирена скромно сидела у дальней стены зала в инвалидной коляске. Она, как всегда, была одета в неброское черное платье, а белоснежные волосы ее были перевязаны черной ленточкой. Она радостно приветствовала всех входящих взмахом руки, а потом разговаривала с каждым из гостей, принимая поздравления. Когда в комнате появился Мистер К. с девушками и Тревисом, лицо Ирены просияло счастливой улыбкой, и она нетерпеливо протянула к ним руки. Она обняла каждую из школьниц и особенно порадовалась тому, что ей наконец удалось познакомиться с Тревисом.

Затем Ирена надела очки с толстыми линзами и прочитала заготовленную речь, строго грозя пальцем и упрекая лидеров современного мира за то, что они допускают войны и попытки геноцида. Потом она вернулась к теме Варшавского гетто:

– Меньше процента. Вот сколько нам удалось спасти. Арифметика страшная, но очень важная. Во время ликвидации гетто немцы каждый день вывозили в Треблинку и убивали там по 5–8 тысяч евреев. За всю войну нам удалось спасти всего 2500 детей. Но и математика спасения была не менее страшной. Ради спасения одного еврейского ребенка рисковать жизнью приходилось десяти полякам и двум евреям. Но выдать этого ребенка и приютившую его семью мог всего один информатор или, хуже того, шантажист. А ведь схваченному эсэсовцами человеку грозила даже не тюрьма, а смерть… причем смерть всей семьи. Все мы должны задаваться вопросом: «А как бы в такой ситуации поступил я?» Но понимание сложности этого вопроса не избавляет меня от сожалений, что я сделала так мало. Меньше одного процента!.. Я согласна со словами одного из основателей Жеготы Владислава Бартошевского. Он когда-то сказал так: «Все возможное сделали только погибшие».

Первый спектакль они сыграли в актовом зале редакции самой крупной польской ежедневной газеты «Газета выборча», тиражи которой превышают миллион экземпляров, перед польскими школьниками и студентами. По окончании спектакля некоторые из них вышли на сцену и вместе с членами труппы «Жизнь в банке» отвечали на вопросы зрителей. Один молодой человек сказал:

– Сейчас такую работу в Польше ведут около 60 молодежных групп… и все это благодаря Ирене Сендлер и школьницам из Канзаса.

Уже уходя со сцены, Лиз вдруг заметила, что во втором ряду остался сидеть бледный, седовласый мужчина, одетый, несмотря на июньскую жару, в старомодный шерстяной костюм. Если не считать старческого тремора, он сидел абсолютно неподвижно, накрыв руками какой-то лежащий на коленях предмет… то ли скрывая какой-то позорный секрет, то ли оберегая от чужих взглядов великое сокровище.

Один из студентов присел рядом со стариком, и тот, узнав его, улыбнулся. Юноша помахал рукой Меган и Лиз, приглашая их подойти.

– Это один из спасителей, – объяснил он. – Он – наш герой, мы всей школой взяли его под опеку. Несколько месяцев назад мы назвали его именем нашу школу. Мы узнали о вас и об Ирене… вы стали для нас примером.

– Можете показать мне, что там у вас? – спросила у старика Меган.

Мужчина медленно убрал руки. На коленях у него лежала серебряная медаль Яд Вашема. Он протянул ее Меган и сказал:

– После войны я положил медаль в металлическую коробку и закопал в подвале дома. Я боялся рассказывать о ней кому бы то ни было, кроме жены. Я даже не верил, что когда-нибудь в своей жизни смогу снова увидеть эту медаль и без страха показать ее людям. Спасибо вам.

Меган передала медаль Лиз. Прошло столько лет, подумала Лиз, а о героизме этого человека узнают только сейчас.

Лиз опустилась на колени рядом с креслом старика и вложила медаль Яд Вашема ему в руки.

– Спасибо вам, – сказала она, – за все, что вы сделали… спасибо.

Лиз снова подумала о еврейской матери, бросившей своего ребенка через стену гетто в отчаянном акте высшей любви, она подумала о бесстрашии этого старика, о бесстрашии Ирены… все, что они делали, тоже было отчаянным актом высшей любви. Она вспомнила пыльный след, оставленный «бьюиком» матери, и впервые позволила себе допустить, всего лишь допустить, что этот побег для ее матери тоже был отчаянным актом любви.

На следующий день, 1 июня, они играли спектакль в Государственном еврейском театре. 1 июня отмечался Международный день ребенка, и мэр Варшавы объявил этот день еще и Днем Ирены Сендлер, заметив, что такое совпадение будет более чем уместным. Когда канзассцы приехали в театр, рядом с группой польских документалистов разворачивали свое оборудование и немецкие телевизионщики. Польский еврейский театр работал в этом зале на 350 мест с 1950 года. Он находился в здании, построенном на том месте, где когда-то была главная рыночная площадь гетто.

Встречал школьниц и Мистера К. Главный Раввин Польши, уроженец Америки, Михаэль Шудрич.

– Знаете, – сказал им раввин, – эти мгновения можно считать высшей местью Гитлеру. Дети из протестантских семей чествуют католичку, спасавшую еврейских детей из гетто, выступая в варшавском еврейском театре. И все это снимает немецкое телевидение!

Перед вылетом домой у участников проекта осталось время заехать к Ирене. Ирена ни разу не видела спектакля, но в этот раз сказала, что хотела бы послушать несколько фрагментов роли Миган Истер, которая теперь играла пани Рознер. Она взяла Миган за руки и крепко сжимала их все время, пока та читала свои реплики. Они обе закрыли глаза, и по лицу Ирены было видно, как больно ей слышать слова, вернувшиеся из 60-летнего забвения.